Она поймала шар, закатив глаза:
— Если разобьётся — будешь подметать осколки в виде сердечек.
Артём, стоя у карты вызовов, сжал уголки бумаги так, что костяшки побелели. Его голос прозвучал резче, чем планировалось:
— Жданова! Выезжаем. Улица Щепкина, 15. Пожилая женщина, головокружение.
Ольга кивнула, поправляя стетоскоп. Максим, проходя мимо, наклонился так близко, что её волосы колыхнулись от его дыхания:
— Если замерзнешь в машине — мой свитер в раздевалке. Пахнет кофе и бунтарством.
— Боюсь, аллергия на пафос, — фыркнула она, но уголок губ дрогнул.
Артём резко хлопнул дверью, прежде чем Максим успел вручить ей ещё один леденец в форме сердца.
— Настойчив, как стафилококк, — пробормотал он, запуская двигатель.
— Зато не скучный, — Ольга невольно улыбнулась, разворачивая фантик.
В зеркале заднего вида Артём поймал её взгляд. Его пальцы сжали руль так, будто это была шея Максима.
Квартира встретила их теплым полумраком, где запах сушёной лаванды смешивался с терпким ароматом старых фолиантов. Приглушённый свет из торшера с бахромчатым абажуром выхватывал детали: потёртый паркет с выгоревшими дорожками, словно проложенными десятилетиями неторопливых шагов; стены в мелких трещинах, заклеенных открытками из советских санаториев; сервант с фарфоровыми слониками, выстроенными в парадный ряд. Над диваном в горошек висели вышитые крестиком салфетки — «На добрую память от внучки Катюши—2003» и икона Божией Матери с потускневшим окладом.
Среди этого уютного хаоса, на персидском ковре, выцветшем до блёкло-розового, сидела хозяйка. Её фигура в пёстром кардигане, связанном крючком, сливалась с горой подушек на диване. На коленях, словно живая грелка, свернулся рыжий кот-переросток — его брюхо свисало на газеты «Труд» 1990-х, рассыпанные по полу вместе с рассохшимися спичечными коробками. На журнальном столике, заваленном пузырьками с лекарствами, стоял недопитый стакан чая — на поверхности плавала лимонная долька, похожая на бледную луну.
— Ангелочки, — прошептала бабушка, и в её голосе зазвенели слёзы. Кот недовольно мурлыкнул, когда она потянулась к Ольге дрожащими руками, украшенными синими прожилками вен. — Всё завертелось, как в той карусели из парка Горького… Помните, раньше на масленицу катались?
Артём, присев на корточки, аккуратно обошёл вазу с засохшим букетом васильков — те самые, что на вышивке. Его взгляд скользнул по этажерке с книгами: «Анатомия для средних медицинских учебных заведений» 1978 года, сборник сказок Пушкина с потрёпанным корешком, фотоальбом в кожаном переплёте. На подоконнике, за кружевными занавесками, алели герань и бутыль с касторовым маслом — видимо, «на всякий случай».
Даже воздух здесь казался другим — густым, пропитанным временем. Где-то тикали ходики с маятником, за стеной шуршали соседи, а сквозь щели в рамах пробивался морозный ветерок, шевеля страницы раскрытого календаря с отметками «У Тани юбилей» и «Забрать пенсию». Артём, измеряя давление, неожиданно улыбнулся. Его пальцы, обычно такие резкие, осторожно поправили манжету:
— Валентина Петровна, вы опять забыли про таблетки?
— Зато помнила про ром! — она указала на бутылку с якорём на этикетке. — Врач из телевизора сказал: 50 грамм для сосудов. Я, дура, 150 налила…
Пока Артём объяснял бабушке основы медицины, Ольга заметила на стене фото: молодой мужчина в военной форме, похожий на Артёма как две капли воды.
— Ваш внук? — спросила она, чтобы заглушить внезапное чувство.
— Внучатый племянник, — Валентина Петровна вздохнула. — Мой Степан… Он тоже врачом был. Погиб в Сирии.
Артём замер, зажав в руке ампулу лекарства. Его взгляд скользнул по фото, затем к Ольге — быстрый, как вспышка.
— Мы… Мы сделаем всё, чтобы вы чувствовали себя лучше, — сказал он неожиданно мягко.
На обратном пути в машине повисла тишина, густая, как сироп. Ольга перебирала слова, чтобы разбить её, но Артём опередил:
— Ты помнишь, почему я стал врачом?
Она кивнула, сжимая складки халата. Как забыть? Бессонные ночи в квартире, где он зубрил учебники, бормоча: «Отец спас сотни, а я… я должен спасти тысячи». Тогда это звучало как манифест. Теперь — как эпитафия чему-то нерождённому.
— После гибели отца… — его пальцы сжались так, что кожа побелела на костяшках. — Мать твердила: «Ты обязан продолжить династию». А я… — он резко отвернулся. — Я хотел доказать, что могу быть лучше. Лучше его. Лучше всех. Лучше тебя.