— Ну и декорации, — Смирнов пнул пустую бутылку, покатившуюся по полу, заваленному шприцами с обломанными иглами. — Прямо съёмочная площадка для «На игле-2».
Артём шагнул вперёд, его тень на стене дрожала, как пламя свечи. На матрасе, пропитанном пятнами неопределённого происхождения, лежал Иван Семёнович. Его тело напоминало иссушенную мумию — жёлтая кожа обтягивала рёбра, словно пергамент на барабане. На груди алела кривая татуировка: «Спасай других, если не смог себя», буквы расплылись, будто плакали.
— Чёрт возьми… — Смирнов навел камеру на полки с аптечкой садиста: морфий в ампулах с надкусанными крышками, шприцы с ржавыми иглами, пузырёк с надписью «Для особых случаев». — Да тут целая чёрная медаль в номинации «Самый креативный суицидник».
Артём опустился на колени. Звук, с которым его суставы коснулись пола, был громче слов. Он перетянул жгут на руке пациента, где вены напоминали извилистые реки на карте аддикции.
— Гепатит С. Цирроз. ВИЧ. — Каждое слово падало как приговор. — Я же предупреждал вас, Семёныч.
Старик зашевелился. Его глаза, мутные как вода в застойной луже, медленно фокусировались на Артёме:
— Зато… не стал как твой папаша… — Хриплый смех обернулся кровавым кашлем. — Он… сдох героем… а ты…
Ольга замерла с катетером в руке. Она видела, как спина Артёма превратилась в каменную глыбу — только правая кисть непроизвольно сжалась, будто ловила невидимый нож.
— Что вы знаете… — Голос Артёма стал тише гудения холодильника, но каждое слово резало воздух.
Старик плюнул сгустком чёрной слизи на простыню. Брызги легли рядом с иконкой Николая Угодника, закопчённой десятками свечей:
— Всё… — Ухмылка обнажила дёсны, похожие на размокший картон. — Он взял мою смену… в тот день…
Стеклянная бутылка сорвалась с подоконника, разбившись о пол звёздой из осколков. Артём вскочил, опрокидывая стойку с капельницей — флакон с физраствором взорвался, обрызгав стену кровавыми брызгами.
— Какой день?! — Его кулак врезался в стену, поднимая облако облупившейся краски.
Ольга вцепилась в его плечо, ощущая под пальцами дрожь, которую он так тщательно скрывал. Впервые за шесть лет она почувствовала его не как коллегу, а как человека — хрупкого, разбитого.
Сирена за окном завыла снова, но теперь её звук казался насмешкой. Смирнов, пригнувшись, снимал происходящее на камеру:
— Шеф, может хватит? Он уже наполовину в раю…
Артём отшатнулся, наткнувшись на треснувшее зеркало. Его отражение дробилось на осколках: в одном — мальчик с фото в планшете, в другом — врач с пустым шприцем в руке.
— Когда… ты… родился… — бульканье в лёгких Семёныча напоминало звук тонущего человека.
Артём рванул молнию планшета. Старая фотография выскользнула, как призрак: молодой врач в залитом солнцем госпитале, обнимающий женщину с младенцем. На обороте — детская каракуля: «Сыну. Выбирай жизнь».
Ольга подняла снимок. Капли физраствора размыли слова, превратив «жизнь» в «жгут».
Гараж встретил их гулким эхом. Смирнов, припарковав «Газель», выключил сирену с таким облегчением, будто отсоединил от аппарата ИВЛ. Ольга следила, как Артём молча сбросил окровавленные перчатки в бак для отходов. Его движения были резкими, механическими — будто кто-то дергал за невидимые нити.
— Шеф, — Смирнов потянулся к нему с пачкой влажных салфеток, — давай я…
— Отчёт. Через час. — Артём отстранился, даже не взглянув. Его сапоги гулко стучали по бетону, оставляя следы бурой грязи — словно путь из дома Семёныча пролегал через ад.
Ольга сделала шаг вперёд, но замерла, поймав взгляд Сергея Николаевича. Начальник смены стоял в дверях оперативной, жестяная кружка с чаем в руке.
— Пусть идёт, — прошептал он, наблюдая, как Артём исчезает в раздевалке. — Когда человек тонет, спасатель первым делом должен вынырнуть сам.
Артём вышел через чёрный ход, даже не переодевшись. Медицинский халат, запачканный кровью и грязью, развевался на ветру, как флаг капитуляции. Его личная машина стояла в дальнем углу, припорошённая снегом.
Он сел за руль, долго крутил ключ в замке, будто пытался завести не авто, а себя. В бардачке, среди бумаг и пустых ампул кофеина, лежала потрёпанная записная книжка отца. Артём швырнул её на пассажирское сиденье — страницы раскрылись на рисунке: детская рука, обведённая карандашом. Подпись: «Артём, 5 лет. Хочет стать героем».
— Идиот, — он ударил кулаком по рулю. Звук клаксона пробил тишину, спугнув стаю ворон с соседнего забора.
Глава 9: Где робот становится пациентом, а выбор — острее скальпеля