Оперативная напоминала филиал кофейни Starbugs после апокалипсиса. Максим, в нарушение всех санитарных норм, водрузил на стол аппарат с надписью «Айболит» из картонного скотча и трубок от капельницы. Из носика булькал эспрессо, пахнущий бензином и бравадой.
— Капучино с пенкой-сердечком для ледяной королевы! — он щелкнул стаканчиком, как бармен в рок-баре. — Имей в виду, если откажешься — у меня заготовлен латте с йодом и сарказмом.
Ольга, разбирая папку с анализами, фыркнула. Надпись на стакане гласила: «Любовь — это когда пьешь кофе и не морщишься». Артём, входя с пачкой протоколов, замер на пороге. Его взгляд, острый как игла для люмбальной пункции, перешел с кофемашины на Максима:
— Волков. Вы здесь цирк устраиваете или работать собрались?
— Цирк — это когда клоуны молчат, а я — главный дрессировщик хаоса, — Максим ловко поймал летящий в него стикер с диагнозом. — Кстати, шеф, вам «эспрессо-укольчик»? Для бодрости духа.
Сигнал пейджера спас Артёма от ответа. Смирнов, зачитав вызов, заржал:
— Подросток застрял в экзоскелете на выставке роботов! Говорит, машина влюбилась и не отпускает. Ну что, романтики, едем спасать Ромео от Железной Джульетты?
Выставочный зал напоминал логово сумасшедшего изобретателя. Робот-бариста, шелестя щупальцами, разливал кофе в стаканы с надписью «Я робот, но чувствую твою пустоту». Дрон-Че Гевара разбрасывал листовки: «Революция или апокалипсис — выбирай сам!». В центре, как памятник человеческой глупости, замер экзоскелет «Терминатор-3000» — позолоченный, с LED-подсветкой в виде вен. Внутри, словно гусеница в коконе, бился подросток с фиолетовым ирокезом.
— Она сломала мне сердце! — парень стукнул кулаком по грудной пластине, вызвав искру. — Я хотел впечатлить Леру из 10"Б", а эта железяка...
Смирнов, присвистнув, обошел конструкцию:
— Батенька, вы либо гений пикапа, либо жертва маркетинга. Где тут «аварийный выход» — под мышкой или в прошивке?
Артём, тем временем, изучал инструкцию на японском. Его пальцы скользнули по панели управления, словно по клавишам рояля:
— Перегрев аккумулятора. Система заблокировалась из-за перегрузки... чувств?
— О, наш робот-ревнивец! — Смирнов достал из кармана мультитул с гравировкой «Убери это». — Держу пари, он просто требует конфетку-сердечко.
Артём, тем временем, изучал инструкцию, где иероглифы смешались с google-переводом на русский. Его пальцы скользнули по панели управления с наклейкой «Сделано в Китае», но с самурайским логотипом «Yamato Robotics».
— Добро пожаловать в глобализацию, — хмыкнул он, — японский дизайн, китайская сборка, а инструкцию писал, видимо, робот-билингва после трёх энергетиков.
Внезапно экзоскелет дёрнулся, зажав руку подростка. Искры посыпались, как свадебный конфетти.
— Чёрт! — Артём рванул провода, забыв о протоколах. Его движения напоминали танец — точный, яростный, с годами отточенный в реанимациях.
Смирнов, неожиданно серьёзный, придержал панель:
— Шеф, может, не стоит играть в русского Илона Маска? Тут 220 вольт, а у тебя перчатки тоньше моих шуток.
— Молчи и держи, — Артём вырвал плату, и экзоскелет с шипением разжал объятия. Подросток вывалился на пол, как мокрая кошка.
— Вы... вы его убили! — мальчик уставился на дымящийся каркас.
— Реанимировал, — Артём швырнул неисправную батарею в урну. — Твоя «Джульетта» страдала от любовной лихорадки. Совет: в следующий раз дари цветы, а не техногенные костыли.
После вызова с экзоскелетом подстанция затихла, но тревога грызла Ольгу изнутри. Артём исчез сразу по возвращении — не ответил на вопрос Смирнова об отчёте, не появился в оперативной. Максим, разбирая кофемашину, бросил: «Ледяной король, наверное, в свою пещеру свалил. Хочешь, свожу?» — но она проигнорировала шутку.
Она обошла гараж, заглянула в раздевалку — его халат висел на крючке, но сапог не было. В кабинете шефа мелькнула тень, но это Сергей Николаевич ковырялся в документах. «Ищи там, где хранят призраков», — бросил он, не поднимая головы, и Ольга поняла: архив.
Архив подстанции был местом, куда даже уборщица заглядывала раз в год. Пыльные коробки с протоколами 90-х, сломанный стетоскоп на полке, фотоальбомы с выцветшими снимками врачей, которых уже не было в живых.
Лунный свет резал профиль Артема, превращая в гравюру из учебника анатомии. В руках он сжимал телефон, а на экране высвечивалось фото отца — тот самый снимок, где доктор Морозов-старший смеялся, обнимая жену с младенцем на руках.
Ольга подошла ближе. В луче света плавали пылинки, как микрочастицы их общей истории. Она положила руку на его плечо, ощутив под пальцами напряжение, готовое разорвать мышцы.