— Ты не обязан его спасать. Уже поздно, — прошептала она.
— Но я обязан понять, почему он предпочёл смерть мне, — Артём закрыл альбом, и пыль взметнулась, словно пепел. — И почему я до сих пор ищу его в каждом вызове. В каждом огне.
— Он был бы тобой горд, — Ольга смотрела на снимок, где улыбка Артёма-ребёнка казалась чужой.
— Гордился бы тем, что я ломаю роботов вместо спасения людей? — он повернулся, и тень скользнула по шраму на шее — подарок разбитой люстры из детства.
— Ты спас того парня от комплекса супергероя. Иногда ломать — значит лечить.
Артём встал, и вдруг они оказались в сантиметре друг от друга. Запах его кожи — антисептик и что-то неуловимо знакомое — ударил в виски. Ольга вспомнила, как в университете он пах так же, когда засыпал над учебниками, уткнувшись лицом в её волосы.
— А ты? — его голос растрескался, как лед на весенней Неве. — Ты гордишься мной? Или всё ещё видишь того идиота, что сбежал от собственных страхов и вел себя неправильно?
— Герои не носят плащи, — она провела пальцем по его зажатым кулакам.
Её ладонь сама потянулась к его лицу, остановившись на щеке, где напряжение мышц выдавало внутреннюю бурю. Артём вздрогнул, но не отстранился. Под подушечками пальцев пульсировала живая плоть — тёплая, вопреки всем его попыткам казаться мраморной статуей. Она провела большим пальцем по его нижней губе, чувствуя, как под кожей вздрагивают нервы. Ответом стал его стон — низкий, глухой, словно прорвавшийся сквозь годы молчания. Его руки вцепились в её бёдра, прижимая к краю стола, и папки с диагнозами полетели на пол, рассыпаясь веером жёлтых листов. Губы Артёма нашли её шею, и Ольга вскрикнула — не от боли, а от шока. Его поцелуй был как дефибрилляция: резкий, обжигающий, заставляющий сердце биться в аритмичном безумии.
За окном взорвался салют — синий, как вены на запястье. Вспышка высветила их отражение в стекле: два силуэта, разделённые годами, но связанные нитями тысяч спасённых жизней. Артём протянул руку, и его пальцы дрогнули, едва коснувшись её ладони...
Сигнал пейджера разрезал момент. Голос диспетчера рявкнул: «Вызов 01-С».
Максим, появившись в дверях с кофейным стаканом «на вынос», крикнул:
— Эй, Ромео и Джульетта! Вам пора!
Артём закатил глаза, но в уголке губ дрогнула тень улыбки. Ольга, поправляя стетоскоп, бросила ему снежок из смятого протокола:
— Поехали, герой. Твои пациенты ждут.
И пока они бежали к машине, снег кружился в танце — белый, чистый, как ненаписанная страница их истории.
Глава 10: Когда минуты становятся вечностью
Сигнал пейджера взорвался в оперативной, как петарда. Сергей Николаевич, с лицом, напоминающим смятый протокол вскрытия, швырнул папку на стол:
— Пятиэтажка на Пирогова, 12. Пожар, дети в ловушке. МЧС — через полчаса. Наши — через пять.
Смирнов, доедавший бутерброд с колбасой цвета дефицитного кислорода, поперхнулся:
— Щас, только допью кофе с ароматом апокалипсиса…
— Кофе подождёт, — Артём уже натягивал куртку, бросив взгляд на Ольгу. Его пальцы дрожали, застёгивая молнию — или это блики мигалки за окном играли злую шутку?
Ольга автоматически проверяла укладку: жгуты, бинты, ампулы с морфием. В голове стучало: Дети. Огонь. Артём. Максим, притихший у двери, вдруг бросил:
— Там же Новый год, ёлки горят, блин. У людей салюты вместо мозгов.
Машина рванула с места, сирена выла, как раненый зверь. Снег хлестал по лобовому стеклу, превращая мир в чёрно-белый телевизор с помехами. Смирнов, лихача между сугробами, бормотал:
— Вспомнил, как в девяностых бабку из подвала тащили. Она водку вместо воды лила на ожоги…
Артём молчал. Ольга видела, как его зрачки сужаются, будто от вспышки пламени, которого ещё нет.
— Артём, — она коснулась его руки, но он дёрнулся, словно от удара током.
— Не сейчас.
Пятиэтажка встретила их адом. Окна третьего этажа изрыгали чёрные клубы, словно дом кашлял смертью. На балконе пятого, за решёткой, металась девочка в пижаме с розовыми единорогами. Её крики резали воздух острее сирены.
— МЧС через двадцать! — орал кто-то из толпы.
Артём уже надевал противогаз. Ольга схватила его за локоть:
— Ты не супермен! Лестница рухнет, ещё до…
— А ты предложишь ждать? — он рванул руку, и его глаза горели, как те окна. — Как тогда в общежитии, когда ты полезла на крышу за пьяным студентом?
Она вспомнила: второй курс, его крик «Слезай, дура!», а потом — его руки, дрожащие от злости, когда он сам полез вслед за ней.