— Эй, Ромео с Джульеттой! — Смирнов бросил огнетушитель к их ногам. — Решайте быстрее — девочка-то синяя уже!
Артём рванул к подъезду. Ольга, не думая, схватила аптечку и побежала следом. Дым съедал свет фонарей, превращая коридор в лабиринт кошмара. Пламя лизало стены, оставляя языческие узоры из сажи.
— Лифт не работает! — закричал Артём, срывая противогаз, чтобы её услышать. — Через лестницу!
Они взбегали, спотыкаясь о обломки мебели. Где-то трещал потолок. Ольга чувствовала, как пот заливает спину под халатом. На третьем этаже Артём вдруг остановился — перед ними пылал провал в полу, как пасть дракона.
— Обходить через квартиры! — он пнул дверь с номером 35. Стекло разлетелось, и они пролезли в чью-то гостиную, где телевизор всё ещё показывал новогоднее обращение президента.
Девочка висела на балконной решётке, как кукла на витрине катастроф. Её пальцы побелели от напряжения.
— Мама… внизу… — всхлипывала она, когда Артём, обвязавшись пожарным шлангом, протянул ей руку.
Ольга в это мгновение увидела всё как в замедленной съёмке: искра, прожёгшая шланг, крик Артёма «Держи!», девочку, падающую в его объятия, и балкон, с грохотом отрывающийся от стены.
— Лови! — он швырнул ребёнка в её сторону, а сам повис на обломках арматуры. Ольга, прижимая девочку, смотрела, как огонь подбирается к его ногам.
— Прыгай! — закричала она, но он покачал головой, указывая на груду плит под ним. Тогда она сняла халат, связала с Максимовым жгутом и кинула конец.
— Ты… псих… — он прошипел, цепляясь, но уже летел вниз, в сугроб, затянутый дымом.
Когда МЧС вытащили их, Ольга, не выпуская из рук девочку, искала глазами Артёма. Он стоял, прислонившись к «Газели», с обгоревшим рукавом и лицом, чёрным от сажи.
— Живой… — выдохнула она, и это было не констатацией факта, а молитвой.
Слово «живой» застряло в горле колючим комом, будто она проглотила осколок разбитого термометра. Руки дрожали так, что девочка, прижатая к груди, казалась вдруг чужой — просто ещё одним пациентом, а не спасённой жизнью. Ольга машинально проверила пульс на тонкой детской шее: 60, 65, 70… Нормально. Выживет. А он?
Глаза сами повернулись к Артёму. Он стоял, опираясь о «Газель», и в свете мигалок его профиль напоминал старую фотографию — выцветшую, с трещинами. Сажа на лице, обгоревший рукав, но живой. И тогда её накрыло волной — не облегчением, а яростью, белой и жгучей, как спирт на открытой ране.
Идиот. Самоубийца. Ты же видел, как он умер. Ты же знаешь, как это — найти отца в углу горящего гаража с пустым шприцем в вене. И всё равно полез в огонь, как в тот день на крыше общаги, как в каждую чёртову смену, будто смерть — это любовница, которой ты обязан доказать...
Девочка зашевелилась, и Ольга резко отпустила её к медикам МЧС. Ладони, исцарапанные о бетон, жгли — она сжала кулаки, чтобы не броситься к нему, не трясти за плечи, не орать до хрипоты. Вместо этого мозг выдавал обрывки: артериальное давление наверняка скачет, возможен ожоговый шок, нужно проверить зрачки, дыхание… Профессиональный автоответчик, спасающий от мыслей о том, что чуть не случилось.
Артём повернул голову. Их взгляды встретились через дым, и она вдруг увидела: он — восьмилетний мальчик в дверях морга, где лежит отец; он — студент, бьющий кулаком в стену после первого потерянного пациента; он — сейчас, с глазами, в которых плавает тот же ужас, что и тогда. И она поняла: он не боялся умереть. Он боялся остаться — как отец, как все те, кого они не успели спасти.
— Жданова, иди сюда! — Смирнов тащил её к машине, но она вырвалась.
Шаги к Артёму казались медленными, будто она шла по дну бассейна. Каждый вдох пах гарью и прелыми листьями — странно, откуда листья? Потом вспомнила: в кармане халата завалялась конфета «Коровка» из новогоднего подарка Кати. Обёртка, та самая, с его «Не перетрудись. А.».
— Ты… — начала она, но голос сломался. Вместо слов руки сами полезли проверять его на повреждения: пальцы пробежали по рёбрам (целы), шее (пульс ровный, слишком ровный для только что выжившего), задержались на обожжённом предплечье.
— Оль… — он попытался отстраниться, но она впилась в рукав сильнее.
Ты жив. Ты дышишь. Ты не превратился в призрака, как он. Но почему тогда мне кажется, что ты всё ещё там, в огне? Почему каждый раз, когда ты смотришь в мою сторону, я чувствую, будто держу тебя за край пропасти?
— Если ещё раз… — она сглотнула комок, похожий на вату с йодом. — Если ещё раз полезешь в ад без страховки, я… я…