Тон его был осторожным, почти ядовитым.
Ли Вей ответил лишь взглядом.
— Не впутывай Еву в это. Она ни при чём. Это между нами.
Через сутки Ли Вей вернулся в Пекин. Ранним утром, когда Ева только просыпалась в своей комнате, он уже сидел в кабинете, с чашкой чая и пустым взглядом, устремлённым на город за окном.
Он сделал выбор. Но цена этого выбора ещё не была ему известна.
После союза с Ли Веем, положение Рафаэля внешне укрепилось. Он использовал помощь китайского союзника как щит — надёжный, молчаливый, страшный для врагов. Но внутри его империи начинали расти трещины.
Рафаэль сидел в своём новом кабинете — просторном, тёмном, с тяжёлыми портьерами и резным дубовым столом. Свет от настольной лампы освещал его лицо, суровое и уставшее, но всё ещё полное злобы и решимости. Он листал отчёты, в которых всё чаще мелькали слова: неподчинение, переброска ресурсов, сомнительные перемещения.
— «Крысы...» — прошипел он, кидая папку на стол. — «Они думают, я не замечаю».
В комнату вошёл Лоренцо — один из немногих, кого Рафаэль ещё терпел. Его старый телохранитель, с мрачным взглядом, уставший, но всё ещё верный. Или казался таким.
— Рафаэль, — произнёс Лоренцо, не глядя прямо в глаза, — Ты просил доложить, если появятся странности в Неаполе. Там снова всплыли люди Марко»
— И что?
— Они собирают деньги. Без твоего ведома.
Рафаэль вскочил, кулаки сжались.
— Марко... гнида. Я знал, что он не смирился. Он хочет вернуть старые времена. Времена, когда его голос что-то значил.
Он прошёлся по комнате, затянулся сигарой и выбросил её в хрустальную пепельницу.
— Отправь к нему людей. Нет, не моих — пусть это будут китайцы. Пусть все думают, что я действую не сам. Я хочу, чтобы страх жил у них под кожей.
— Понял, — коротко ответил Лоренцо и вышел.
Рафаэль опёрся на стол, его тело напряжено, словно готовое к немедленному действию. Взгляд был холодным, сосредоточенным, но внутри него кипела ярость. Он всегда сохранял внешнее спокойствие, искусно маскируя свои эмоции, но в этот момент даже его привычная, сдержанная манера начала трещать по швам. Каждый мускул его тела был натянут, как струна, и было очевидно, что он борется с собой, пытаясь не дать этим эмоциям вырваться наружу.
Предательство. Это слово было как яд в его душе. Рафаэль не прощал предательства — ни в делах, ни в отношениях. Он знал, что доверие — это самая ценная валюта в его мире, и тот, кто осмеливался предать его, нарушал не просто договоры, а саму суть их существования. Он был не просто лидером, он был человеком, чей статус держался на силе воли и железной решимости. И всё, что угрожало этому, было опасным.
Его пальцы, слегка дрожа от напряжения, скользнули по поверхности стола, не оставляя следов, как будто он искал способ перенести свою ярость на что-то материальное. Он знал, что предательство — это не просто слабость. Это ослабляет, разлагает всю структуру, на которой строится власть. И в этот момент, несмотря на внешнюю невозмутимость, внутри него росла опасная волна. Он был готов делать всё, чтобы разрушить тех, кто осмелился на это.
В глазах Рафаэля сверкала злость, и в его взгляде можно было прочитать обещание мести. Он не терпел предательства. Его мир был слишком хрупким, чтобы позволить себе слабость в виде прощения. И если кто-то посмел перейти ту грань, то последствия для них будут невообразимыми.
Рафаэль встал и медленно обошёл стол. Его шаги были чёткими, каждый из них эхом отдавался в пустой комнате. Он чувствовал, как злоба сжала его грудь, но пытался держать её под контролем, понимая, что если сейчас поддастся эмоциям, последствия могут быть непредсказуемыми. В его мире слабость была роскошью, которую нельзя было себе позволить.
Он подошёл к окну и взглянул на улицу, но его мысли были далеко отсюда. Он снова вернулся к предательству, которое совершил тот, кто его подставил. "Тот, кто предал меня, забудет, что такое спокойствие," — мысленно повторял он себе, сжимая кулаки. Никакая ошибка не могла остаться без наказания. И в этот момент Рафаэль знал, что справедливость будет жестокой. Его рука снова скользнула по поверхности стола, и он глубоко вздохнул.