Они мчались в ночь, прочь от свободы, к стенам, за которыми Ева больше не была гостьей. Она снова была пленницей.
А Ли Вей — её тюремщиком.
И между ними лежала бездна из молчания, ревности и сломанных чувств.
Густые тени ночи уже покрывали улицы Пекина, когда автомобиль Ли Вея пересёк ворота его особняка. Высокие, массивные ворота медленно распахнулись, словно признавая возвращение хозяина и той, что была его женой. Фары автомобиля прорезали темноту внутреннего двора, выхватывая очертания фонарей, аккуратно подстриженных деревьев и статуй в традиционном стиле.
Ева сидела, не шелохнувшись. Её руки покоились на коленях, а внутри всё было натянуто до предела. Она не произнесла ни слова с того момента, как они покинули маленький городок. Только один взгляд — опущенные глаза, усталые, печальные — выдал её эмоциональное истощение. Ли Вей так и не взглянул на неё. Он был застывшей статуей за рулём, с холодной решимостью в каждом движении.
Когда машина остановилась, Ли Вей резко открыл дверь и вышел, обойдя машину. Он распахнул пассажирскую дверь и, не сказав ни слова, жестом указал выйти. Ева подчинилась. Её ноги были как ватные, и она чуть не споткнулась, выходя наружу. Прохладный воздух Пекина ударил в лицо, но не принёс ни облегчения, ни свежести — только напомнил, что она вернулась в клетку.
Перед крыльцом уже стояли слуги. Они поклонились, но никто не осмелился произнести ни слова, видя холод в глазах Ли Вея и разбитое выражение лица его жены.
Он не касался её. Не толкал. Просто молча пошёл вперёд, и она, будто во сне, последовала за ним по ступеням, в дом, где всё было знакомо… и всё было чужим.
Особняк встретил их мягким светом, запахом дерева и жасмина. Полы отливали лаком, тишина будто застывала между стен. Когда они вошли внутрь, Ли Вей остановился у подножия лестницы и, наконец, повернулся к ней. В его взгляде не было прежней ярости. Но и тепла не было.
— Твоя комната готова, — холодно сказал он. — Отдохни.
И уже собирался развернуться, но вдруг остановился.
— Я найду тебя, даже если ты сбежишь на край света. Запомни это.
Его голос был тихим, без угрозы, но каждая фраза — как лезвие.
Ева не ответила. Она лишь кивнула, не доверяя себе заговорить. Её глаза были сухими, но внутри — буря. Гнев. Боль. Страх. И… что-то ещё. Сложное. Горькое.
Горничная появилась из тени и осторожно подошла к ней.
— Госпожа, — прошептала она. — Я провожу вас.
Ева пошла за ней, не оглядываясь на Ли Вея. Она чувствовала, как его взгляд жёг спину, пока не скрылась за поворотом.
Комната была такой же, как она её помнила: просторной, со вкусом оформленной, тёплой. Но сейчас всё казалось чужим. Как будто она попала в другой мир.
Она подошла к окну и долго смотрела на ночной Пекин, на неоновые огни, на далёкий шум мегаполиса.
«Что со мной будет теперь?..» — мелькнула в голове мысль.
Она думала о Чене, о его добрых глазах, о его словах. О свободе. О том, как ненадолго почувствовала себя живой.
Но теперь всё это было далеко.
Глава 14.
А где-то внизу, в своём кабинете, затянутом полумраком, Ли Вей стоял у высокого окна, словно вырезанный из тени. За его спиной мягко горел приглушённый свет настольной лампы, вычерчивая тонкие блики на лакированной поверхности стола. В его руке покоился бокал с густым тёмным виски, янтарная жидкость чуть дрожала от едва заметного напряжения его пальцев.
Он не пил. Просто смотрел в тьму за стеклом. Пекин лежал перед ним, как бесконечный ковер огней — тысячи окон, машин, людей, каждый из которых жил своей жизнью, не подозревая, что в этой комнате, в этом доме, в этом мужчине бушует нечто, что сложно назвать одним словом.
Его глаза были прикованы к горизонту, к этим далёким огням, и взгляд был тяжёлый, как будто он пытался вычитать в этой пульсирующей городской жизни ответы на вопросы, которые мучили его.
Он забрал её обратно. Он вырвал её из чужого мира, не дал уйти окончательно.
Он победил.
Но почему тогда эта победа так горчит?
Ли Вей сжал бокал чуть крепче. Лёд внутри едва звякнул, нарушив тишину комнаты. Его лицо оставалось бесстрастным, как всегда, но в его взгляде, отражавшемся в стекле, появилось что-то неуловимое — зыбкое, тревожное. Словно в отражении проступал не он — а тот, кем он был раньше. До всего. До неё.