Он сжал челюсть, но не ответил. Он не пришёл оправдываться. Даже если хотелось.
— Я не знаю, зачем ты это сделал. Что ты хочешь доказать, Ли Вей? Что ты сильнее? Что ты можешь отобрать у меня всё, что я люблю?
Он стоял молча, не находя слов. Она была права. Но признать это перед ней — значило открыть ту часть себя, которую он всю жизнь скрывал.
— Я не позволю тебе снова держать меня в золотой клетке, — добавила Ева. — Ты можешь спрятать меня здесь, ты можешь снова изолировать меня от мира. Но я не буду молчать. Я не твоя вещь.
Он подошёл ближе. Не резко. Осторожно, будто боялся спугнуть её.
— Я не хочу, чтобы ты молчала, — тихо сказал он. — Я… хочу понять. Тебя. Всё, что с тобой связано.
Ева посмотрела на него с горькой иронией:
— Поздно. Ты слишком долго не слушал.
Он кивнул. Медленно. Словно соглашался с каждым её словом.
— Да… поздно, — повторил он. — Но если ты позволишь… я всё исправлю.
Она отвернулась, глядя в темноту за окном. Её плечи дрогнули, будто от сдерживаемого вздоха.
— А если я не позволю? — едва слышно.
— Тогда я буду ждать. Сколько нужно, — ответил он почти шёпотом.
Некоторое время они молчали.
— Уходи, Ли Вей, — сказала она наконец, не оборачиваясь.
Он ещё секунду стоял, но подчинился. Закрыл дверь за собой. Не хлопнул. Осторожно. Почти нежно.
А за дверью, Ева позволила себе первое настоящее чувство за весь этот день — слезу. Одиночную. Горячую. Не от страха. Не от боли.
От того, что она больше не знала, кто он для неё.
В глубине дома, в своих покоях, Ли Вей сел на край кровати, опустив голову в ладони. Он вернул её. Но потерял нечто большее.
И теперь, возможно, впервые в жизни, не знал, как вернуть самое важное — доверие.
Следующие дни в особняке тянулись в тягучем, болезненном молчании.
Ли Вей почти не покидал свой кабинет. Встречи, отчёты, внутренние дела организации — всё было лишь фоном, отвлечением, за которым он прятал собственный страх. Он не признавался себе в этом, но боялся. Боялся так, как не боялся никогда в жизни.
Он мог быть безжалостным к врагам, хладнокровным в бою, решительным в любой ситуации — но перед одной хрупкой женщиной, сидящей за дверью в соседнем крыле, он оказался совершенно бессильным.
Он вспоминал её взгляд. Холодный. Равнодушный. Это равнодушие пугало сильнее, чем крик или слёзы.
Она больше не злилась. Она просто закрылась.
И теперь он не знал, как подойти. Что сказать. Как загладить то, что не подлежит прощению.
«Ты снова сделал всё по-своему. Не спросил. Не объяснил. Просто отнял у неё то, что она выбрала сама», — звучало в голове, как приговор.
Он избегал встречаться с ней взглядом. Проходя по коридорам, замедлял шаг, если слышал её голос где-то за поворотом. Если по утрам слышал, как она выходит в сад, он оставался внутри. Он, Ли Вей — человек, которого боялись десятки, если не сотни людей, — прятался от одной женщины.
А в своей комнате Ева тоже молчала. Её не было видно в главных залах, она не спускалась к обеду, отказывалась от сопровождения прислуги. Она выходила в сад, читала, сидела у окна, но делала всё, чтобы не пересекаться с ним.
Не потому, что боялась. Потому что была выжжена изнутри. Сломана. Огорчена. И больше не верила.
Её сердце всё ещё отзывалось на его голос, на его прикосновения в памяти, на ту единственную ночь, когда они были счастливы вместе — пусть даже это длилось всего мгновение.
Но теперь всё это было похоже на иллюзию, как красивый сон, из которого её разбудили слишком резко.
«Он не любит меня. Он хочет мной владеть. И будет держать рядом не потому, что не может без меня, а потому, что не может смириться с мыслью, что я могу принадлежать другому…»
Эта мысль ранила сильнее, чем всё остальное.
Она не искала встречи. Не искала разговора. Ей нужно было время. Чтобы понять, кто она теперь. И хочет ли она вообще быть рядом с ним.
Так прошли три дня.
Три длинных, тяжёлых дня, в которых они были ближе друг к другу, чем казалось — и дальше, чем когда-либо.
Два сердца, полных эмоций, страха и горечи, молча проходили друг мимо друга, так и не сделав ни одного шага навстречу.