Ночь в особняке была тихой. Лишь слабое шелестение ветра за окнами и мерное тиканье старинных часов в холле напоминали, что время не остановилось. Но для Ли Вея оно будто бы застыло.
Он сидел в своём кабинете, в кресле у окна, с наполовину пустым бокалом виски в руке. На столе стояла открытая бутылка, рядом — вторая, не тронутая. Он уже почти не чувствовал вкуса. Только горечь. Горечь, которая выжигала грудную клетку сильнее любого алкоголя.
Ли Вей пил молча, сдержанно, как и всё в своей жизни. Но в глазах — в них было что-то новое. Не боль, не злость, не ярость. Пустота.
Он не спал уже несколько ночей. Перед глазами снова и снова вставал её взгляд — тогда, когда она остановила его. Когда закрыла собой Чэня. Когда умоляла, дрожащим голосом. Когда пошла с ним не по любви — а потому что не было выхода.
И всё это время, несмотря на злость, несмотря на упрямое молчание, несмотря на то, что он сам прятался от неё — он тосковал.
Её не было рядом, и всё было не так.
Он больше не мог.
С шумом опрокинув остатки виски в горло, Ли Вей поднялся, прошёл по тёмному коридору, тяжело ступая, и остановился у двери её комнаты. Долго стоял, не решаясь. Сжал руку в кулак. И постучал.
Ответа не было. Только лёгкое шевеление за дверью.
Он открыл.
Ева сидела на кровати, завернувшись в плед. Её глаза, полные тревоги, широко распахнулись, когда она увидела его. Ли Вей был не похож на себя. Взъерошенные волосы, расстёгнутая рубашка, напряжённая челюсть. И в глазах — не холод, не расчёт… а растерянность.
— Ты пьян… — прошептала она.
Он ничего не ответил. Закрыл за собой дверь и медленно подошёл ближе, тяжело опускаясь на край кровати.
— Я не собирался приходить… — глухо начал он. — Хотел держать себя в руках. Хотел… отпустить. Дать тебе время.
Она сидела молча, сердце забилось чаще.
— Но я больше не могу. Я схожу с ума, Ева.
Он не смотрел на неё, только на свои руки, словно искал в них ответы.
— Ты сбежала. Ты… ушла. И я понял, что для меня это было хуже предательства. Я искал тебя в каждом городе, в каждом лице… И когда нашёл, увидел, как ты улыбаешься ему, — его голос надломился, — так, как никогда не улыбалась мне… — он резко выдохнул и сжал руки в кулаки. — Это убило меня.
Ева не знала, что сказать. Она хотела встать, но он мягко удержал её за запястье — уже не с силой, а с отчаянием.
— Ты думаешь, я не чувствую? Думаешь, я просто хотел вернуть свою собственность? Нет… — он качнул головой. — Я просто не знал, как иначе жить без тебя.
Тишина повисла между ними. Она смотрела на него, не узнавая. Впервые он был не камнем. Впервые не прятался за холодом и масками.
— Я… люблю тебя, — сказал он вдруг, глухо. — Я не понимаю, когда это началось. Но это чувство не даёт мне дышать. И я не могу больше молчать.
Он медленно поднял глаза. В них горела боль. Никакого расчёта. Только боль, страх и любовь.
— Прости меня… — прошептал он. — За всё.
Ева молчала. Слёзы выступили у неё на глазах, но она не знала, что чувствует. Перед ней был её муж — уязвимый, откровенный, как никогда прежде. И она чувствовала, как рушатся стены, которые она с таким трудом выстроила.
Но внутри всё ещё было слишком много боли.
Ева сидела, словно окаменев, чувствуя, как внутри неё сталкиваются эмоции. Сердце колотилось, как испуганная птица, запертая в груди. Она смотрела на Ли Вея — и не могла понять, кто он теперь для неё.
Муж, от которого она бежала?
Тот, кто похитил её, навязал эту жизнь, а потом пытался её вернуть силой?
Или тот, кто сейчас, пьяный и изломанный, сидел перед ней с настоящей болью в глазах?
— Почему… — её голос дрожал, — почему ты не сказал мне этого раньше?
Ли Вей молчал. Только его пальцы дрожали на пледе, между ними.
— Потому что я не умел, — ответил он наконец. — Я не знал, как быть с этим. Я никогда… никогда не чувствовал ничего подобного. Всю жизнь я держал всё под контролем. Власть. Людей. Себя. Но ты… ты всё разрушила.
И я… — он с горечью улыбнулся. — Я не смог понять, что мне делать с этим новым собой.
— А теперь? — прошептала Ева, — что ты хочешь теперь?
— Тебя, — ответил он, не задумываясь. — Но… не так. Не силой. Не как раньше. Я просто… — он опустил голову, — хочу, чтобы ты захотела быть со мной сама. Когда-нибудь.