Американец вел свой «фиат» медленно, искусно маневрируя между бесчисленными велосипедами, тачками, велорикшами и трамваями. Когда машина свернула с Банда, Михаил указал на угловое здание.
— Это знаменитый Шанхайский клуб, самый роскошный в городе. — Он бросил быстрый взгляд на Уэйна и добавил: — Говорят, там самый длинный бар в мире. Клуб опекают английские и американские богачи.
Надя посмотрела на затылок Уэйна.
— Твой друг не понимает русского, пожалуйста, извинись от нашего имени и скажи, что наш отъезд из Харбина был неожиданным, поэтому у нас не было времени выучить английский.
Михаил кивнул.
— Я так и понял по вашей телеграмме. Подробностей я выпытывать не стану, но могу и сам догадаться.
Чем дальше ехали, тем сильнее становилось впечатление, что находятся они в каком-то европейском городе. Китайские торговцы исчезли, и теперь повсюду были мостовые и засаженные деревьями бульвары. Вокруг безмятежно раскинулась французская концессия с ее величественными зданиями, находящимися в глубине дворов за бамбуковыми заборами. Вскоре широкая Авеню Эдуарда VII плавно перетекла в Авеню Фош. Пока машина медленно катилась по многолюдным улицам, Надя читала вывески на домах: Авеню дю Руа Альбер, Рут Ратар и, наконец, Рут Лортон. Автомобиль притормозил, въехав на узкую мощеную улочку между двухэтажными жилыми домами с желтыми оштукатуренными стенами, каждый из которых имел собственный вход, и остановился у номера 16. Две ступеньки к двери — и вот они уже внутри. Сразу за дверью, справа, начиналась лестница на второй этаж, а впереди был темный коридор, ведущий в гостиную. Повернув направо, можно было попасть в маленькую кухню. Под лестницей расположился темный чулан.
Наверху оказались большая спальня и еще одна уютная комнатка с кроватью, письменным столом и единственным стулом. Короткий коридорчик вел в ванную.
В помещении было темно, дубовую мебель от пыли защищали чехлы в цветочек. Единственное окно выходило на посыпанный песком двор, за которым виднелся черный ход высокого многоквартирного дома.
Встретила их горничная-китаянка с лоснящимся желтым лицом, черными волосами, завязанными сзади в узел, и подобострастной улыбкой.
— Я нанял ее, чтобы вам не пришлось сразу с дороги заниматься хозяйством. К тому же она знает, где что купить.
Все четверо сели за стол. Надя с удивлением наблюдала за китаянкой, которая, беспрестанно кланяясь и улыбаясь, подала чай. Поручив Михаилу переводить, Сергей стал расспрашивать Уэйна о местных больницах и о возможности обзавестись собственной практикой.
Надя, хотя и пыталась вспомнить английские фразы, которым Вадим учил ее в Петрограде, Уэйна не понимала, потому что говорил он с сильным американским акцентом, непривычно гортанно выговаривая «г». Даже несмотря на перевод Михаила, суть их разговора ускользала от нее. Ей показалось, что воздух вдруг стал спертым, и неожиданно мрачная мебель, вся комната, незнакомый американец и заискивающее лицо горничной — все пришло в движение, закружилось у нее перед глазами… Голоса превратились в неразборчивый гул. Надя сложила руки на столе, упала на них лицом и разрыдалась.
— Простите… Простите меня! Я не знаю, что со мной…
Никогда еще Надя не привыкала к новому месту так тяжело. Она узнала, что их дом расположен в самом сердце русского оазиса в Шанхае, но даже после этого у нее не возникло ощущения, что она живет в частичке России. В их доме обитали и другие русские, но китайских семей здесь было не меньше, и, каждый раз выходя на улицу, она видела больше китайцев, чем европейцев. Не помогали и надписи кириллицей в витринах магазинов на главной городской улице — Авеню Жоффр, потому что рядом были надписи на английском и китайские иероглифы. Правда, в двух кварталах, на Рут Поль Анри, была православная церковь, и еще на квартал дальше находилась частная русская библиотека, но и эту картину портила широкая немощеная аллея за храмом, которая соединяла Поль Анри с Жоффре. Там грязные китайские дети и бедняки копались в гнилом мусоре, выискивая остатки еды и отгоняя бродячих собак.
Между их новым домом и церковью множество русских ютились в пансионах, где на три-четыре семьи была одна ванна и за каждой дверью жил своей жизнью крохотный, независимый мирок. Запахи жареного лука и вареной капусты распространялись из общих кухонь по темным коридорам и комнатам, где люди спали, развлекались, мечтали, горевали, а иногда сводили счеты с жизнью.