— Возможно. Но моя цель уже. Я должна уничтожить упадок и загнивание, которые, как раковая опухоль, расползаются по высшим кругам общества. Когда с этим будет покончено, я уеду к своей тете в Америку.
— В Америку?! Какой смысл к чему-то стремиться, если вместо того, чтобы радоваться успеху, ты собираешься уезжать?
— Я занимаюсь этим не для радости. Это месть.
— Ты слишком храбрая, мне за тебя страшно.
— Я независима и вполне самостоятельна.
— Разве ты не знаешь, что независимость подразумевает ответственность? Если ты один, тебе нужно уметь постоять за себя.
— А ты, значит, считаешь, что я не могу постоять за себя. — Она закурила и, прищурившись, посмотрела на него сквозь дым. — Не нужно читать мне проповеди, Сергей. Я нравлюсь тебе, — она улыбнулась, заметив его очевидное смущение, — и я не отвергаю тебя. Но не нужно влезать в мою душу слишком глубоко. Я человек замкнутый.
Сергей проглотил ложку бульона, чтобы скрыть замешательство.
— Я не хотел тебя обидеть. Раз мы связаны общим делом, я хочу, чтобы мы были друзьями.
— Пусть наша дружба основывается на том, что мы видим. Не будем заглядывать глубже. — Уголок ее рта приподнялся в полуулыбке. — Ты же знаешь — если потревожить слой пыли, можно задохнуться. — Она на секунду задумалась, а потом продолжила: — А теперь расскажи мне о себе. Ты доктор, но посреди дня проводишь время со мной. А как же твои пациенты? Разве ты не должен быть с ними?
Сергей улыбнулся.
— А ты очень наблюдательна. У меня нет своих пациентов. Я просто помогаю отцу. Понимаешь, в первую очередь я занимаюсь исследованиями и большую часть времени провожу в институте.
— И что конкретно ты исследуешь?
— Я создаю новые лекарства для лечения инфекционных заболеваний. Но теперь уже ты тревожишь слои пыли.
Сергей с радостью заметил, что по устам Эсфири скользнула теплая улыбка.
— Поймал! Признаю свою ошибку. Ну а теперь, когда мы узнали кое-что друг о друге, давай вернемся к нашему общему делу. Дай мне знать, когда найдешь Шляпина. Пока пресс не починят, руки у меня связаны. — Она затушила папиросу и встала. — Пойду-ка я на работу, пока меня не уволили.
На улице мело. Проводив Эсфирь до почтового отделения, Сергей отправился домой. Он поднял воротник, натянул шарф на нос и засунул руки глубоко в карманы. Его охватило волнение. Как же эта девушка не похожа на его сестру! Надя всегда прислушивалась к нему, и даже во время споров они не теряли уважения друг к другу. У Эсфири же его принадлежность к сильному полу не вызывала пиетета, и она разговаривала с ним на равных, ни больше ни меньше. Короче говоря, она вела себя как мужчина, хотя и осознавала свою женственность, свое особенное обаяние.
Она раздражала его, восхищала, возбуждала. Мысли о ней заставляли закипать кровь в его жилах. Холодный ветер колол лицо, глаза слезились, но от внутреннего жара у Ефимова сбивалось дыхание. Именно тогда он и увидел Надю, входящую в храм.
Сергей выплеснул бурлившие в нем страсти на сестру, и теперь его жег стыд. Почему он именно сейчас вспомнил графа Алексея? Зачем накинулся на Надю? Что на него нашло?
Стоя у громадины храма, чувствуя огонь в легких, да и во всем теле, Сергей пытался успокоить растревоженную душу.
Надя осталась в храме. Она потеряла счет часам, но понимала, что чем позже она вернется домой, тем лучше: Сергей к этому времени поутихнет. Она хотела любой ценой избежать продолжения начатого разговора. Глубинная, непреходящая тяга к Алексею была ее тайной, и она не собиралась кого-либо в нее посвящать. И меньше всего — своего брата. Последнее письмо Алексея Надя держала в муфте, и все мысли ее были об их встрече, о похожих на сон свиданиях, которых она так ждала все это долгое время, надеясь и веря. Не зря же ее зовут Надеждой. Скоро ее мечты сбудутся.
У выхода девушка остановилась. Повинуясь какому-то внутреннему побуждению, она купила тонкую свечу и вернулась к беломраморному алтарю. Там она зажгла ее от другой свечи и поставила у иконы святой Надежды. После этого засунула руки в муфту и вышла на улицу.
Крупные снежинки падали на ее пальто, липли к ресницам, выстилали у нее под ногами белый ковер. Она торопливо пересекла площадь, обогнула конный памятник царю Николаю I и свернула на одну из улиц. Ей не хотелось возвращаться домой. По крайней мере не сейчас. Хотя до Летнего сада путь от Исаакиевского собора был неблизкий, Надю влекло туда и ее не остановил даже мороз.
Она медленно шагала вдоль ограды сада, ведя рукой в варежке по железным прутьям решетки и сбивая облепивший их снег.