Твердой рукой Надя взрезала застежку и открыла дневник наугад.
«…Мое счастье окончилось, не успев начаться, и будущее не дает мне покоя, преследует меня, точно призрак, укутанный и саван позора. Я знаю наверняка, что отныне моя жизнь станет — должна стать — Голгофой раскаяния…»
Надя задрожала и захлопнула дневник. Она даже не представляла, что с матерью произошло нечто настолько ужасное. Тихая, всегда серьезная Анна всю жизнь несла груз с страшной тайны! Вдруг Наде захотелось, чтобы мать сейчас оказалась рядом, чтобы она могла сказать ей, что любит ее, поговорить с ней по-женски о своих бедах. Но читать холодные страницы дневника в одиночестве… Нет, она не готова. Придется отложить это на будущее.
Через несколько дней к ним зашел Яков. Это был первый раз, когда он пришел днем, и внутри Нади все сжалось от предчувствия беды.
— В последнее время, — начал он, вытирая сапоги о коврик у двери, — нельзя доверять телефонам. Кто знает, чьи уши будут тебя слушать? — Он повернулся к Наде. — Мне жаль, что приходится сообщать тебе неприятную новость, но я услышал, что они все-таки добрались до твоих работ и собираются обсуждать их на собрании. Это означает только одно: теперь и ты под подозрением. Нельзя сидеть и ждать их решения. Я хочу, чтобы мы оба поняли: теперь, когда к подозрению в связях с Персиянцевыми добавились еще и твои стихи, Надя, вы должны — я повторяю, должны — уехать из города немедленно!
Ни брат, ни сестра не произнесли ни слова. Когда Яков ушел, Надя перепеленала Катю, уложила ее обратно в колыбель, убрала в комнате и попыталась думать о чем-то другом.
Но во рту у нее сохло, а ладони покрывались потом от панического страха.
Связь с Персиянцевыми. Ее поэзия. Она во всем виновата. Ее наивность, доверчивость, горячее сердце. Нет, они не могли бежать из города и спасать себя, оставив Эсфирь. Подобное немыслимо. Она взяла сумку с рукописями и аккуратно спрятала ее за чемоданами у платяного шкафа. Когда Эсфирь освободят, они достанут их и только тогда уедут.
Какое-то время она оставалась в своей комнате, прислушиваясь к домашним звукам. Все было тихо, только не прекращались нервные шаги брата: три шага от кровати к двери, немного тишины, затем три шага обратно.
А потом Сергей пришел к ней в комнату. Она посмотрела на его бледное лицо. Он дрожал и выглядел очень взволнованным.
— Надя, мы уедем завтра. Бессмысленно продолжать рисковать.
— Как же мы уедем без Эсфири, Сережа? — беспомощно произнесла сестра.
Сергей провел рукой по своим песочным волосам и тяжело опустился в кресло.
— Мы должны это сделать, — произнес он хриплым голосом, тихим, чуть громче шепота. — Прости меня, Господи! У нас нет другого выхода.
— Я знаю, почему ты делаешь это. Из-за меня. Я не смогу жить с таким чувством вины, Сережа. Ты забыл, я ведь тоже люблю Эсфирь.
— Не сыпь мне соль на рану, Надя! Думаешь, мне просто говорить о том, что мы должны уехать?
— Но ведь, если мы уедем из Петрограда, это будет предательством. Как ты вообще можешь об этом думать?
— Это ты мне говоришь? Это ты мне говоришь? — взорвался Сергей. Сжав кулаки, он потряс ими в воздухе. — Мне пришлось делать этот страшный выбор! Разрываться между двумя любимыми… Господи, Господи, помоги!
Надя обомлела. Каким же старым он выглядел… В ней проснулась жалость. Он — ее брат, а она не помогает ему, а только еще больше мучает.
Какое-то время они стояли, молча глядя друг на друга, пытаясь осознать значимость поступка, который им предстояло совершить, который они вынуждены были совершить.
Проснулась и захныкала Катя. Брат и сестра одновременно повернулись и посмотрели на колыбель. Маленькие пальчики стали сжиматься и разжиматься, как будто пытались что-то схватить. Розовые ножки выбрались из пеленки и недовольно забились. Ротик открылся, и раздался громкий требовательный крик.
Сергей положил руку Наде на плечо и указал на девочку.
— Вот смысл нашей жизни, сестренка. Единственный и неизменный смысл. Ты знаешь, моя Эсфирь — боец, она может постоять за себя. Мы должны верить в это. Я ко всем, кого знаю, обращался за помощью, но после ее ареста прошло уже два месяца, и для нас теперь настало время покинуть этот город. Мы найдем способ как-нибудь поддерживать связь с Яковом, а потом, когда Эсфирь отпустят, найдем ее. — Голос его дрогнул, он обнял Надю. Она прижалась лицом к его плечу.
— Боже, как же нам с этим жить?
— Мы должны выжить, Надя. Вадим умер, защищая меня, помнишь? Ты хочешь, чтобы я остался и поставил под угрозу жизнь его ребенка? Что есть больший грех?