Надя не ответила, и Сергей снова взялся за еду. Потом покосился на нее исподлобья.
— Что притихла, сестренка? Алексея видела? — Она кивнула. — Он поедет с нами в Маньчжурию?
— Жена Алексея жива. Она едет к нему из Читы.
Несколько минут брат и сестра сидели молча. На плите засвистел медный чайник. Надя встала и налила Сергею стакан чаю. Потом накрыла чайник чехольчиком, который связала в один из зимних вечеров. На столе стояла банка с вареньем из черной смородины, она зачерпнула ложку и положила в стакан. После этого снова села, положила руки на стол и посмотрела на брата.
— На этот раз, Сережа, я не стану с тобой спорить. Трудно покидать свою страну, но мы, по крайней мере, уедем не как беженцы. Уедем по своей воле, и я надеюсь, что к новой, лучшей жизни.
Надя говорила вдумчиво, отмеряя каждое слово. Она подозревала, что Сергей будет рад тому, что Алексей все же не женится на ней, и приготовилась увидеть улыбку. Но не увидела. Лицо Сергея осталось совершенно непроницаемым. Он хлебнул чая и поставил стакан на стол так резко, что горячая жидкость выплеснулась ему на руку. Сергей чертыхнулся и посмотрел на сестру.
— Мне жаль тебя, сестренка. Правда жаль. Этот человек не дал тебе ничего, кроме горя… Не будет его — тем лучше! — вдруг запальчиво прибавил он. — Мы оба потеряли любимых. Я ведь понимаю, что, когда мы уедем из России, у меня почти не останется надежды когда-нибудь снова увидеть Эсфирь. Может быть, однажды мы все уедем в Америку и найдем ее там. Мы ведь можем мечтать, правда? Чтобы пережить эту революцию, нужно мечтать о чем-то хорошем. — Он вздохнул, потом положил ладонь на руку Нади и легонько сжал. — Наденька, будь сильной. Мы есть друг у друга, и у нас есть Катя.
Несколько мгновений он рассматривал Катино лицо, потом опустил глаза.
— Если избавиться от ребенка, нам было бы намного легче.
Но, увидев Надин взгляд, Сергей быстро сменил тему.
— Знаешь, я думаю, есть еще одна важная причина для того, чтобы уехать отсюда: в другой стране мы можем сказать, что отец нового ребенка — Вадим и что он погиб недавно. Катя слишком мала, чтобы что-то помнить, и никому другому до этого нет дела.
Надя не ответила, и он продолжил:
— Зачем ребенку знать, что он незаконнорожденный? Зачем ему эта боль? В конце концов, ребенок все равно будет носить фамилию Вадима.
Губы Нади задрожали. Когда Сергей обошел стол, она схватила его за руки. Он отвел ее к дивану, обнял и стал качать, как когда-то в детстве. На этот раз слезы принесли облегчение.
На следующий день Надя думала только о том, как повидать Алексея и проститься с ним по-доброму, без злости и горечи. Она жалела и не жалела, что ударила его тогда. Ужасно любить и одновременно ненавидеть мужчину. Но на этот раз у нее останется кое-что от него — их ребенок. Надя решила не говорить ему о том, что уезжает.
Она тщательно оделась, намереваясь напоследок произвести на него неизгладимое впечатление, хотя и не представляла, как это сделать. Несколько месяцев назад в элегантном магазине Кунста и Альберса на углу Алеутской улицы она купила тонкое подчеркивающее талию шерстяное платье с кружевами цвета слоновой кости на воротнике и манжетах. Осмотрев себя в зеркало, Надя осталась довольна: на фоне бледно-пшеничного платья ее глаза искрились, а кожа как будто светилась. Сообщив госпоже Розмятиной, что вернется поздно, она вышла из дома.
Боль и печаль в глазах Алексея в миг уступили место удивлению, а потом неимоверному облегчению, когда на пороге он увидел Надю. Она стала извиняться за то, что ударила его, но Алексей заставил ее замолчать, нежно положив ладонь ей на губы.
— Не нужно, Наденька. Давай не будем тратить время на то, что причиняет боль. Я так много хочу тебе сказать. Вот только… сколько бы мы ни говорили, всегда найдется что-нибудь такое, о чем нужно будет сказать позже.