Он усадил ее на диван и сам сел рядом.
— Я хочу, чтобы ты выслушала то, что я должен тебе сказать. Мне невыносима мысль о том, что я больше не увижу тебя. Умоляю, когда ребенок родится, позволь мне увидеть его. Куда бы ни забросила меня судьба, я пришлю тебе весточку. Сергей позаботится о вас, я знаю, но я тоже хочу помогать. Боже, как он, должно быть, меня ненавидит! Мне остается только молиться о том, что когда-нибудь я снова смогу сделать тебя счастливой.
Он положил руку ей на талию, но Надя отодвинулась.
— Какие у тебя планы на будущее? Куда поедешь?
— Ночью я много думал, — медленно произнес Алексей. — Как только Мария окрепнет настолько, что сможет путешествовать, я уеду из Владивостока. Подамся к охотникам, выучусь этому занятию. Я хороший стрелок. — Он печально улыбнулся. — Вместо того чтобы убивать людей, буду охотиться на животных. Если я что-то и умею, то хочу, чтобы мои умения приносили пользу.
— Но ты не приспособлен к такой жизни!
— Я не боюсь работы. — Алексей сжал кулаки, губы его превратились в тонкую линию. — Большевикам меня не сломить. Может быть, раньше меня баловали, но, независимо от того, кем рождается человек, если он решил выжить, он выживет.
Граф Персиянцев посмотрел на Надю и обнял.
— Любовь моя, сердце мое, как же я буду скучать по тебе!
Но Надя была непреклонна. Ребенок был ее, и от своего решения не показывать его Алексею и даже не рассказывать, куда они с братом уезжают, она не отступится. Однако осознание того, что, быть может, они видят друг друга в последний раз, его объятия, его теплое дыхание у нее на щеке, биение его сердца — все это не могло не вызвать отклика в ее теле. С долгим вздохом Надя подняла голову и открыла губы навстречу ему.
Однако у нее была цель: горько-сладкая месть должна свершиться. Она не должна проявлять слабость сейчас, когда он в ее власти. Она будет любить его так, как никогда раньше, чтобы он вспоминал о ней до конца своей жизни и чтобы каждый день мучился от мысли о том, что потерял.
Никогда прежде любовь и ненависть не вступали в такое открытое противоречие в сердце Нади. «Алеша, Алеша, настанет ли когда-нибудь день, минута, когда любовь к тебе будет приносить наслаждение, а не горе и невыносимую боль?» Она посмотрела в его потемневшие глаза, положила ладони ему на грудь и стала медленно и нежно, как перышком, вести ими вниз по его телу, чувствуя, как оно напрягается, как мышцы его подрагивают от предвкушения. Пробежавшись пальцами по бедрам Алексея, она подняла руки к его лицу. Теплыми, жадными губами она припала к его шее и почувствовала пульсирующую жилку, в каждом толчке которой выражалось все его естество — нарастающий ритм, готовый слиться с нею в совершенном единении. Надя позволила своему разуму отдаться этому ритму, раствориться в нем.
О чем она думала? Он не принадлежал ей, не был ее мужчиной. Другая женщина будет прикасаться к этим глазам, будет иметь право на его руки, на его губы и дыхание. Но она, Надя, будет владеть его разумом, его сердцем, и, когда его руки будут прикасаться к другой женщине, мысли его будут о ней, и он будет представлять… Что? Ее нежные объятия?
О нет! Ее губы, ее язык, ее жадное желание вобрать его в себя, удержать и оставить без сил.
Когда его возбуждение дошло до наивысшего, мучительного пика, до вершины экстаза, он закричал. Этот крик был таким пронзительным, таким глубинным, что Надя поняла — союз ее любви и ненависти сделал его пленником на всю жизнь.
— Надя, Надя! — воскликнул он. — Боги позавидовали бы нашей любви… Обреченной любви. Господи, прошлое будет преследовать меня вечно!
«Будет», — подумала она и вдруг почувствовала внутреннюю пустоту. Ей неожиданно стало понятно, что, сделав его своим пленником, она и себя приковала к нему навеки.
Вскоре Надя ушла, испугавшись, что передумает и расскажет о своих намерениях. Не разбирая дороги, она бежала по темным улицам в пустоту.
Следующие несколько дней почти не сохранились в ее памяти. Они превратились в туман, в котором движения, мысли и слова сплелись в облачко пара, окутали ее разум и притупили боль. Сергей скоро организовал перевод всех сбережений, которые накопил за месяцы упорного труда в больнице, в «Русско-Азиатский банк» в Харбине. Он не спрашивал Надю, почему она не рассказала госпоже Розмятиной, куда они уезжают. Пока ехали на дрожках по мощенным булыжником улицам до вокзала, мимо них проплывало море испуганных, взволнованных лиц. Надя прижимала к груди тепло укутанное тельце Кати, и ей вдруг захотелось рассмеяться.