Она подошла к столу, наклонилась и заглянула в окуляр. Дядя Сережа отодвинулся, чтобы не мешать ей, и Марина, затаив дыхание, стала рассматривать диковинной формы бактерию на предметном стекле. Потом он спросил:
— Этот новый мальчик, он обижал тебя?
— Нет. Но он оттолкнул меня и сказал, чтобы я уходила.
Дядя Сережа взъерошил волосы.
— Что ж, тогда, пожалуй, самое лучшее сейчас — это какое-то время не обращать на него внимания. Он так себя ведет, потому что ты младше. — Дядя потер подбородок и улыбнулся. — Я рад, что ты пришла ко мне. Не нужно тебе играть с большими мальчиками. Во дворе много девочек твоего возраста. Почему бы тебе не пригласить кого-нибудь из них домой? Здесь бы и поиграли.
Марина пожала плечами.
— Они все в куклы играют, а я не люблю кукол.
Дядя Сережа обнял ее за плечи и легонько сжал. Марине не хотелось шевелиться. Окутанная запахами его одеколона и табака, она чувствовала себя защищенной. Девочка подняла голову и обвила руками его шею. Дядя очень медленно отстранился от нее, и Марина увидела в его глазах слезы. Она поежилась. Что это с дядей Сережей? Она сделала что-то плохое? Он достал из кармана платок и вытер нос.
— Все в порядке, детка. Наверное, пылинка в нос попала, — произнес он каким-то непривычным голосом.
Марина смотрела на него широко раскрытыми глазами, и вдруг дядя Сережа обнял ее обеими руками и прижал ее голову к своему плечу.
— Дорогая моя, бедная девочка! Я люблю тебя! Люблю!
Ошеломленная таким проявлением чувств, Марина прижалась лицом к его груди и услышала что-то похожее на сдавленный всхлип. Дядя Сережа легонько покачал ее.
— Маленькая моя Мариночка! Милая девочка. Прости старого дурака!
Марина растерялась. Что он имел в виду? Но спрашивать она не хотела, поэтому только крепче прижалась к нему.
Через неделю Марина привела домой свою одноклассницу, Зою Карелину, маленькую чернявую девочку с озорными глазами. Эти семь дней прошли скучно. Дядя Сережа первую половину дня проводил с пациентами, а потом закрывался у себя в кабинете и не выходил до ужина. Сегодняшний день ничем не отличался от предыдущих. В приемной толпились больные, а в жилой части дома Надя заняла самую большую комнату — столовую — выкройками и эскизами. Мать начала ходить на курсы шитья — «на всякий случай», как она пояснила, когда дядя спросил, чем вызвано ее неожиданное желание учиться. Теперь же, разложив на столе огромный альбом с образцами одежды, она под молчаливым наблюдением Веры при помощи карандаша и лекал создавала новую модель.
Ее мама была особенной, не похожей на остальных женщин. Те приходили к ним в гости, разговаривали о маджонге, в который играли дни напролет, обсуждали какую-нибудь Марию Ивановну, которая кладет на лицо до неприличия много краски и поливает себя дешевым одеколоном, или Ольгу Петровну, которая постоянно проигрывает деньги и всеми правдами и неправдами скрывает это от мужа. Мама была другой. Марина однажды услышала, как одна из женщин шепнула, имея в виду ее мать: «Трагическая женщина». Но она была не права. В маме не было ничего трагического. Она была умнее остальных, писала стихи, и другие женщины ей завидовали. Вот и все.
Марина не стала отрывать мать от дела, и подружки на цыпочках вышли из дома, чтобы поиграть во дворе.
Когда девочки ушли, Вера снова склонилась над выкройками.
— Я никогда не училась шитью. Господи, как же тут все сложно!
Надя вздохнула.
— Почему не делают готовых выкроек? Рисовать эти чертежи так утомительно! Приходится математику вспоминать. Я как будто в школу вернулась. Но, знаешь, понимание того, что я могу сама со всем справиться, дает мне ощущение независимости.
Она замолчала и выглянула в окно. Да, знать, что ты независима и самостоятельна, важно. Сергей — кормилец, но что, если по каким-то не зависящим от него обстоятельствам он не сможет зарабатывать на жизнь? Видит Бог, во времена революции она пережила слишком много, чтобы не задумываться о том, что жизнь может перемениться в любую секунду. Надя хотела научиться чему-нибудь новому, ей это было нужно для успокоения разума. Они были беженцами, сумевшими добиться благосостояния под крылом приютившего их великодушного народа. Однако теперь, после начала японской оккупации, будущее стало неопределенным, а их жизнь — незащищенной.
Надя вдруг физически ощутила тишину. Вера незаметно выскользнула из комнаты, слуги в кухне готовили чай, и она осталась в столовой одна.
Незащищенная. Какое ужасное слово. «Бедная невинная Катя. Потухла еще одна искра моей жизни. Боже, сделай так, чтобы я не думала о ней. Я не могу смириться с этой потерей!» Но скорбью смерть не одолеешь. У нее осталась Марина, живая частичка мужчины, которого она любила и будет любить до самой смерти. И Сергей, который всегда был с нею. Надя отодвинула в сторону бумаги и села за стол.