"Кроме моей жизни..."
Моя подруга цокнула, дёрнув головой и нахмурившись, после чего, через несколько секунд повернулась ко мне с более мягким, нежным и сочувствующим выражением. Её губы дрожали, как и глаза.
— Забудь об этом, Дукс, — крепче перехватила Эллис мою руку, заложив собственные и мои ладони в замок перед своим лицом и заглядывая прямо в мои тусклые, взволнованные глаза, — это не важно, совсем-совсем не важно. Не мы вольны решать, что чувствовать и чего желать другим. Сам же говоришь, что мы малы и незначительны. И если... Арравелу хочется дружить с нами, и нам самим хочется того же самого, так... зачем идти против течения и заставлять себя страдать? заставлять страдать других?.. Я не вижу в этом смысла. А ты? Разве ты тоже... не видишь в этом смысла?
Её милые черты, ласкающие мой взор и неоднократно мною описанные, заставили меня дрогнуть.
— Да... да, ты права, — нашёл я разумное в словах своей подруги, и, остудив свой пыл и жар, продолжил, опустив глаза: — Не знаю, что на меня нашло. Прости. Я порчу нашу прогулку своими глупостями.
— Нет-нет, ничего, я не против. Это же волнует тебя, и я рада, — вдруг встала она на носочки, потянулась вперёд, и её губы, пахнущие розами, гвоздиками, kaloriumами, коснулись моих щёк, — что ты делишься этим со мною.
Я почувствовал, как мои щёки, и в месте соприкосновения, и выше, до самых ушей, заполыхали жаром, я отвернулся, как и — заметил я краем глаза — сделала и Эллис, неловко трогающая свои губы тонкими, почти прозрачными пальцами.
— Сегодня утром, — повернулась она, всё ещё смущённая, ко мне и счастливо озарилась, — должен был быть наш первый поцелуй. Нас прервали, а сейчас я слишком смущена, чтобы целовать в губы, поэтому вот, что есть...
— Эллис, как мужчина, это я должен был...
— Нет, — решительно прошептала она, снова вставая на цыпочки и едва не касаясь губами моих губ, — нет, это моё решение, и я не могла поступить иначе, когда тебя волнуют такие глупости, такие мелкие, маловажные глупости. Я долго пыталась понять, что творится в твоей голове, но, увы, я не могу понять даже того, что должна понимать, того, что лежит на самой поверхности.
Потом Эллис остановилась, отстраняясь от меня, и спросила:
— Дукс, можно я тебя кое о чём спрошу? Только ты не смейся, пожалуйста. Просто понимаешь, я... я... — она опустила глаза, дотрагиваясь до подолов своего платья, сжимаясь и вновь покрываясь розовыми пятнами. — Я ведь... почти ничего о тебе не знаю. И ты... хотя я не хочу заставлять тебя вспоминать прошлое: вижу, что оно тебе терзает — но... моё любопытство, нет, желание... Ам, хм, не то...
Она смутилась ещё больше и замолчала. Я тоже не знал, что сказать.
— Элли?.. — она легонько опустила свои руки на мою на грудь и повалилась на меня, продолжая смотреть в мои глаза, сверкая новыми, неизвестными мне нотками во взгляде, дрожа губами и беззвучно складывая те в слова: — Кто для тебя важнее? Я... или он...
— ДУКС! ЭЛЛИС! Голубки вы проклятые! Ух, чёрт, чем вы тут занимаетесь? Ай, неважно! — отвлекая нас от дел сердечных, в комнату ворвался со всех ног Нерд, запыхавшийся, испуганный и суетливый. — Арравел! Арравел! Он, он...
— Что с господином?
— Успокойся, братик.
— Что с ним случилось? — Мы с Эллис, вернув лицу прежний цвет, поднялись друг с друга, с волнением переглядываясь, оставляя личный разговор для другого случая.
— Арравел, он... он пропал!
Глава 8. Магазинчик сладостей.
Торговая площадь, шум, гам, галдёж, просроченные продукты, всеми правдами и неправдами выдаваемые за обратное. Я, обыкновенно улыбчивый, ныне — хмурый, всё равно что просроченный, рядом — ребёнок, не мой, но, будь я на несколько лет старше, выдаваемый за обратное.
Иду я скучно или, вернее будет сказать, изнурённо, ворча себе под нос, плетусь, оглядываясь без всякого интереса, пытаясь выдать в своём выражении обратное. Впрочем, моё лицо и моя вымученная улыбка меня выдают, хотя ребёнок — Арравел — не подаёт виду, иногда подбегая ко мне, на что-то радостно указывая, и убегая обратно.
Гляжу — кузня, оттуда слышится стук молота и работа мехов, иной раз — труппа из нескольких актёров, среди них, опять же, он, неугомонный. Вздохну — милая, тонкая, словно молодое деревце, эльфийка — в такие моменты я сам даже несколько приободряюсь, — фея или ещё кто — может, то всё были только люди — дёргает Арравела за щеку, на её плече щебечут птенчики, и выглядит это со стороны так чудесно, что я, весь из себя чурбан, невольно краснею, как перед лицом всякой волшебной красоты.