Я кивнул, несмотря на поднимающееся жжение от нежелания быть для Герцога и Арравела обузой, что в случае последнего было глупой робостью, первого — естественной, почти интуитивной предосторожностью.
Я ответил на слова, как мне казалось, с достаточно серьёзным и вдумчивым видом, позволяя ветру портить мою дикую игольчатую причёску, не преминув добавить вслух, на случай, если между нами ещё оставалась хотя бы тень сомнения:
— «Да, давай станем... героями!»
«А могу ли я... стать героем?»
***
Вывеска, появившаяся будто из воздуха, дверь, абсолютно такая же, красивая, расписная — чудесная, безумная, сверкающая. Людей на улице уже почти не было, зато вовсю горели фонари, яркими нимбами освещавшие мутноватую витрину. Я остановился на секунду, чуть дольше, чем надо, разглядывая конфеты, торты и прочие дивные, иногда диковинные сладости. Сквозь тонкую ткань моей рубахи уже ощутимо начало сквозить, и я постарался не обращать на это внимания. Вывеска гласила: «Магазинчик сладостей».
С трепетом я попытался отвести взгляд в сторону только для того, чтобы наткнуться на привычную улыбку, вальяжно проплывающую к двери, открывая её и останавливаясь только для того, чтобы сказать:
«Моему отцу нравятся сладости», — и без лишних слов войти внутрь.
Я сглотнул, нахмурился до боли в висках, проговаривая: «Арравел» — про себя, и медленно поплёлся за ним, кажется, совсем лишившемся инстинкта самосохранения, а, может, даже рассудка, если он когда-либо у него был.
«А, может, это лишь я здесь параноидальный трус» — с этими мыслями я переступил порог магазинчика.
Раздался характерный звон колокольчика, в нос мне ударил приятный запах мармелада, шоколада и прочих сладостей.
Дверь позади меня закрылась будто сама по себе. Запах рассеялся. Чудесный диковинный вид, который Ар оглядывал с безграничным оживлением, сменился скучной действительностью: бархатными скатертями, шкафами и прочим присущим подобного рода местам делу, так что прильнувший к витрине Арравел теперь заместо какой-то сладости с не меньшим интересом уставился на вытянутую витиеватую свечку, а после волной озорного любопытства проскользнул глубоко вперёд, резкими движениями подскакивая то к одной диковинке, то к другой, описать полно которые цензурно и без отвращения у меня бы не вышло при всём желании.
— Здесь наверняка не найти ничего хорошего... — прошептал я вслух, гримасничая от вида тряпичных кукол размером с ладонь и со страхом отпрыгивая от других нелицеприятных товаров вроде органов в баночке, ещё больше пугаясь играющего вдалеке органа. — Брр, жуть какая...
— Я думал, ты не без повода храбришься, Нерд, а тут вот оно что с тобой, — со смехом заметил Арравел, случайно дотрагиваясь до человеческого черепа ногой. — О, — взял он его в руки, — дядя Винни, у моего отца таких целая коллекция. Хоть три музея открывай. Даже дракона имеется. И тварей таких, каких я и в книгах не видал, да-да. Разве это не в порядке вещей собирать всякие безделушки?
Говоря всё это, находясь в подобного рода мрачном местечке, Арравел продолжал держать на своём лице свою присуще яркую, радостную улыбку, от которой в конкретно данный момент было вот… точно не по себе.
— У тебя... очень странный отец... — проговорил я, посмеиваясь и заметно громко глотая слюну. — Рядом с ним... даже... страшно немного.
Герцог Мортеус де Марго... Великий Герой королевства Брайт, один из сильнейших чемпионов его величества, один из немногих выживших, прошедший через самые тяжёлые годы войны и возвысившийся среди прочих до самой вершины.
Вживую Герцога я видел всего пару раз, но каждый могу вспомнить с каллиграфической точностью. Впрочем, одна лишь первая наша с ним встреча въелась в самую корку моего головного мозга. Одетый в чёрно-белый костюм, беловолосый мужчина с мягким, но одновременно с тем пронзительным взглядом, будто бы поджидая нас, отдыхал в саду, попивая чашечку кофе и поглаживая рукоятку меча, как иной господ милого мурлыкающего питомца, своей ладонью, что была скрыта шёлковой снежной рукавицей, какие он носил на обеих руках и без которых нам и мне лично никогда не удавалось того застать. Тем более почувствовать на себе его живое прикосновение.
Всем своим видом Герцог создавал неописуемую атмосферу спокойствия, возвышенности, чего-то такого... неземного... и одновременно с тем пугающего... От него веяло смертью, и, хотя, уверен, убийства давно перестали быть его рутиной, едва различался запах крови. Говорил же он размеренно, спокойно, по-отечески, иногда более ласково, иногда грубее, однако в тоне его, заметил я недавно, всегда присутствовало некоторое давящее высокомерие, такое, будто бы одним лишь своим гласом тот собирался нас сломить. Казалось, что перед тобой, хоть и, уверен, не без греха, Судья Божий.