На это я лишь печально улыбнулся, подумав о чём-то своём, мало кому известном, далёком и совсем не добром, но о таком приятельски душевном, и, немного опустив глаза, начал говорить:
— Тебе не понять, мой дорогой благородный друг. Не этот вид ожидал я увидеть в свои двадцать, победоносным маршем прошедшись по стране и вернувшись с унёсшей миллионы войны более чем целым и менее чем полноценным. Она длилась столь долго… Целое поколение успело вырасти и умереть в этом горниле, жестоком, во много раз страшнее, чем может показаться на первый взгляд. Я же… в течение многих лет жил в собственном мире, мире во время войны, — протяжный звук, сообщающий о пустоте и опустошении сосуда, раздался в такт моим словам. — Однако он был другим, не таким, к какому привыкли обычные люди. Для кого-то война возможность. Для кого-то наказание. Для кого-то жизнь. Но для меня война была абсолютно всем. Квинтэссенцией всего сущего. Смыслом жизни и, в тоже время, будничной рутиной. Отчаяние врагов, их искривившиеся от испуга лица, их истошные вопли приносили мне безудержное, практически физическое удовольствие. Ох, аха-ха-ха, — рассмеялся я, не сдержавшись, и некий предательский блеск загорелся в моих глазах, — а какой прекрасный открывался вид посреди охваченного пламенем вражеского лагеря...
На секунду я замолчал, потрясённый проплывающими перед моими глазами воспоминаниями, особенно этой безумной улыбкой, и, лишь немного переведя дыхание и успокоившись, продолжил:
— Мне нравилась война. Я любил её. Любил во всех её видимых мне проявлениях. Именно во время неё, хоть и являясь, по сути, монстром, я чувствовал себя человеком. Живым человеком. Когда война закончилась, сам, хех, смешно, великий Король наградил меня за неоценимый вклад в правое дело. Для людей я стал героем, вскоре забытым, для врагов – кошмаром, мучающим их в аду. Но мне было страшно. Я думал, что перестану быть живым, как только мой обагренный кровью клинок позабудет алый вкус и заржавеет лёжа в ножнах. Этот страх терзал меня – седоволосого юношу, внешне холодного, с пустым взглядом, вытесняя все остальные мысли, постепенно сводя с ума. Я кончил войну в двадцать, начав её с детства. Мой лучший друг вернулся в столицу, к «нормальной» жизни, а мне пришлось приспосабливаться к обществу и сживаться со своей ролью в нём. Не знаю, что бы я делал без тебя, — сказав это, я положил уже пустую кружку на округлый столик рядом с собой и повернулся.
Оливер… Иностранец, бывший гражданин империи Слейвгард, доблестный воин и рыцарь. Мы познакомились с ним на войне, вместе прошли её и вместе дошли до момента, когда один из нас стал дворянином. Сегодня, верный слуга меня, Герцога южных земель королевства, он с незабвенным рвением и учтивостью исполняет свой долг. Нет проблем, которые не были бы разрешены без его помощи, и даже не будет лукавством сказать, что дворецкий семьи Осмеров имел решающее значение в управлении городом.
— В последнее время вы слишком часто это говорите, господин Герцог, — улыбнулся дворецкий. — Особенно часто я слышу утверждение о собственном благородстве в одном ряду с непониманием вашего естества, — и поклонился, — хоть и являюсь вашим ближайшим сторонником уже как, мм, девятнадцать лет. И не стоит благодарить меня по пустякам.
— Это не пустяк. Будет неправильно умалять твою роль в становлении и меня, и этого города, и, в чём я уверен, в будущем и моего сына.
— И всё же тебя что-то тревожит, раз ты поддался воспоминаниям. Неужели вспомнил о ней? — неожиданно перевёл он тему, затронув не совсем приятную.
— Хм, Катриссия… о своей жене я думаю всегда…
Красавица, умница, нежная, ласковая душа, чуть наивная и сентиментальная, существо душевного злата и настоящая принцесса голубых кровей — будь она жива, город никогда бы не стал таким, какой он есть сейчас. Хотя и нельзя выделить каких-либо особых проблем, но… всё могло бы быть гораздо... гораздо лучше...
Я глубоко вздохнул и бросил короткий взгляд на сверкающие осенними красками садовые и лесные дорожки. Какая красота. Ухоженные столь тщательным, что походили на произведение искусства, образом, клумбы и радужные лужайки из цветов радовали глаз. Безупречно подстриженные, тут и там зеленеющие живой изгородью, они завершались статуями и фонтанчиками из белого камня, которые придавали саду и особняку загадочный и, я бы даже сказал, романтичный вид. Пожалуй, несколько легкомысленно для сурового генерала вроде меня каждый день находить время заботиться об этом месте.