В короткие минуты затишья, по вечерам, он выходил из пункта в степь и смотрел на закат — долгий, огромный, степной, заливающий полнеба багровым. И думал коротко, без длинных слов: вот оно, поле. Скоро по нему пойдёт сталь, и встанет огонь, и сюда понесут, и понесут, и понесут. А пока — степь, и хлеба, и журавли над колодцами, и тишина, в которой звенит близкая буря.
Однажды на таком закате его нашла Нина — принесла котелок, заставила поесть (он забывал есть в эти дни), села рядом на бровку окопа.
— Красиво как, — сказала она, глядя на степь в закате. — Я степи и не видала никогда. Я ж калининская, у нас леса. А тут… до края земли видать. — Она помолчала. — Только жутко. Красиво и жутко. Будто перед грозой.
— Перед грозой и есть, — сказал Корнев. — Большая гроза идёт, Нина. Самая большая. — Он посмотрел на неё. — Ты вот что. Когда начнётся — а начнётся скоро, — держись своего пункта и своей сортировки. Не лезь вперёд, к окопам, как бы ни тянуло. Твоё место — в пункте, у стола. Там ты больше спасёшь, чем на поле. Обещай.
— А вы? — спросила она, как спрашивала всегда. — Вы-то небось опять в самый передовой полезете?
Корнев не ответил сразу. Полезет, конечно. Передовой пункт сразу за атакующими — его метода, его правило, его место. Там «золотой час», там спасаются те, кто иначе истечёт по дороге. Он всегда лез вперёд и будет лезть.
— Я где нужнее, там и буду, — сказал он наконец. — Но ты за меня не бойся. Я заговорённый, Нина. — Он усмехнулся. — Я ж из будущего. Меня здешняя пуля не берёт.
Он сказал это в шутку — а Нина посмотрела на него серьёзно, без улыбки.
— Не шутите так, — тихо сказала она. — Берёт она всех. И вас возьмёт, если подставитесь. Не заговорённый вы. Живой. — Она отвернулась к закату. — А я… я просто хочу, чтоб вы дожили. До конца. До того, что после конца. Понимаете?
«До того, что после конца». Корнев понял. После войны. То, о чём ни он, ни она не позволяли себе говорить вслух, потому что загадывать на войне — последнее дело, а на «после войны» — и подавно. Но это «после» было — между ними, несказанное, и оба про него знали.
— Доживу, — сказал он, и сам удивился, как твёрдо сказал. — Знаешь, Нина… я ведь и правда верю, что доживу. Не потому что заговорённый. А потому что мне есть до чего доживать. До конца — и до того, что после. Раньше не было. А теперь есть. — Он не стал договаривать; не умел он говорить такого прямо, и она не ждала прямого. — Так что доживу. И ты доживи. Договорились?
— Договорились, — сказала Нина тихо, и её рука на бровке окопа коснулась его руки — на секунду, на две, — и оба смотрели на степь в закате, и не убирали рук, и молчали.
А над степью догорал багровый июньский закат, последний перед бурей, и где-то за горизонтом, за хлебами, за дугой, немецкие танки уже выдвигались на исходные, и наша артиллерия уже наводилась на них по разведданным, и оставалось до начала самого огненного сражения этой войны — несколько дней.
Корнев их сосчитал. И стал ждать.
Глава 2
Огненная дуга
В конце июня дивизию выдвинули ближе к фронту — из глубокого резерва на второй рубеж, в затылок тем, кто держал первую линию на южном фасе дуги.
Корнев теперь воочию увидел то, о чём прежде только знал: как готовят оборону, в которую должен будет вломиться и завязнуть немецкий удар. Степь на десятки вёрст в глубину была изрыта так, как не снилось ни одному кроту. Траншеи в полный профиль, ходы сообщения, блиндажи в три наката, противотанковые рвы, минные поля — наши сапёры ставили мины тысячами, целыми гектарами, плетя перед дугой смертельную паутину. Артиллерия стояла на прямой наводке в специально вырытых капонирах. Пехота сидела в земле, врывшись по самые брови. Всё это — рубеж за рубежом, эшелон за эшелоном, на глубину невиданную, — было выстроено по одному расчёту: пусть немец бьёт; он будет грызть эту землю, рубеж за рубежом, и захлебнётся в ней кровью, и выдохнется; а тогда — наш черёд.
Корнев смотрел на эту глубоко продуманную, на десятки вёрст врытую в землю оборону и думал: вот чему научились за два года. В сорок первом так не умели — били немца в лоб, клали людей в неподготовленных контрударах, и немец резал нас, как хотел. А теперь — врылись, рассчитали, заманивают, готовят встречу. Дорого далась эта наука. Очень дорого. Кровью двух лет. Но далась.
Свой медсанбат он развернул на втором рубеже, в балке, заросшей вербняком, — укрыто, в земле, с эшелонированными вперёд передовыми пунктами. Всё было готово настолько, насколько он мог подготовить. Кровь — запасена. Инструмент — проверен. Люди — выучены, кто сколько успел впитать. Оставалось ждать.