И ожидание это было хуже всего.
Степь стояла тихая, душная, в полном цвету. Хлеба налились, пошли в колос, и по ним ходили волны от ветра, и пахло — Корнев ловил себя на этом запахе и не верил — пахло мирным летом, разнотравьем, нагретой землёй, полынью. Над окопами звенели жаворонки. Цвели подсолнухи на брошенных огородах. И эта мирная, цветущая, поющая жаворонками степь готовилась стать самым большим костром войны — и знала об этом, и замерла, как замирает всё живое перед грозой.
Бойцы чувствовали это напряжение и томились им. В окопах не спали, играли в карты до одури, без конца чистили оружие, писали письма. Старослужащие — те, кто прошёл сорок первый и сорок второй, — были мрачны и собранны: они знали по опыту, что такая тишина даром не бывает. Молодые — нервничали, дёргались на каждый звук. И все ждали — нестерпимо, до зубной боли ждали, чтоб уже началось, потому что нет на войне ничего тяжелее, чем ждать беды, зная, что она идёт.
— Доктор, — сказал Гордеев, придя к Корневу в балку под вечер. Он был хмур. — Мои извелись совсем. Спрашивают: когда? И я не знаю, что сказать. — Он посмотрел на Корнева в упор. — А ты знаешь. Ты ж число знаешь, я по тебе вижу. Знаешь ведь?
Корнев помолчал. Гордееву он мог сказать. Гордеев был единственный, кто нёс его тайну с самого сорок первого и ни разу не обронил.
— Знаю, Степан Игнатьич, — сказал он тихо. — Пятого июля. На рассвете немец пойдёт. Осталось — считай сам.
Гордеев молча загнул пальцы.
— Меньше недели, — сказал он. — Меньше недели тишины. — Он помолчал, переваривая. — И что, доктор? Прорвёт он нас? Или сдюжим?
— Не прорвёт, — сказал Корнев, и в голосе его не было сомнения, как не было его, когда он полтора года назад обещал умирающему мальчишке, что Москву не отдадут. — Прогрызёт первые рубежи, продавит, далеко влезет — на юге дальше, чем на севере. И — выдохнется. Захлебнётся. Не дойдёт, куда нацелился. А потом мы ударим в ответ — и погоним. И уже не остановимся. Это, Степан Игнатьич, и есть тот перелом, ради которого сюда всё свезли. После этого лета немец только пятиться будет. До самого конца.
Гордеев слушал, и Корнев видел, как с обветренного, постаревшего лица старого сибиряка сходит напряжение — не страх, страха в Гордееве отродясь не было, а та грызущая неизвестность, что хуже страха.
— Ну, раз ты говоришь — выдохнется… — Гордеев тяжело поднялся. — Пойду своим скажу. Не про число — про то, что сдюжим. Что выдохнется он об нас. Это им сейчас нужнее хлеба — знать, что не зря лягут. — Он глянул на Корнева. — Ты ж сам учил: раненому не уставная правда нужна, а вера, что не зря. Вот и бойцу перед боем — то же. Дай им твою веру, доктор. Через меня. А я разнесу.
И ушёл — к своему взводу, нести корневскую уверенность в рассвете тем, кому она была нужнее хлеба. А Корнев смотрел ему вслед и думал: вот так оно и работает. Не громом с небес. От человека к человеку. Я — Гордееву, Гордеев — взводу, взвод — соседям. Капля за каплей. Вера в то, что выстоим, что переломим, что будет рассвет. Это тоже, оказывается, оружие — может, поважнее иной пушки.
Лагода приехал второго июля — под вечер, верхом, в сопровождении бойца, в новеньких погонах (погоны в армии ввели зимой, и Корнев всё не мог привыкнуть видеть своих в погонах вместо петлиц).
Корнев увидел знакомую поджарую фигуру у балки и пошёл навстречу, и они обнялись — военврач и бывший особист, ставший за полтора года роднёй, — крепко, по-мужски.
— Доктор! — Лагода отстранился, оглядел его. — Живой, чёрт всезнающий. Исхудал. Не бережёшься, как всегда. — Он усмехнулся. — А я к вам. По службе — но и тебя повидать. Узнал, что твоя дивизия тут, на нашем фасе, — отпросился заехать.
— Майор уже, — сказал Корнев, разглядев погоны. — Поздравляю, Лагода. В гору пошёл.
— Пошёл, — без хвастовства кивнул тот. — СМЕРШ армии. Хлопот — выше головы. Перед таким делом, — он мотнул головой на запад, — вражья агентура шевелится, как муравейник: всё им знать надо — где у нас что, где резервы, где штабы. Ловим. Третий месяц без сна. — Он понизил голос. — И, доктор, главное-то. Помнишь, я тебе писал? Твой знакомый — здесь. На нашем направлении. Майнхард.
Корнев почувствовал знакомый холодок.
— Здесь, — повторил он. — Точно?
— Точнее некуда. — Лагода присел на бровку, достал кисет, свернул, не закурил по привычке — он давно заметил, что доктор не курит, и при нём дымил мало. — Взяли мы на той неделе его агента — заброшен был с заданием разведать наши тылы тут, в полосе. Раскололся. И назвал, кто его ведёт. Майнхард. Уже не абвер чистый — его команду по линии безопасности перетянули, дали людей, дали воли. Сидит за линией, готовит к немецкому удару всё, что по его части: диверсии, наводку, в тылу у нас сеть плетёт. И — доктор. — Лагода посмотрел на него серьёзно. — Агент показал: майор интересовался, нет ли в этой полосе… как он сказал… «русского военврача, что воюет не как врач». Тебя ищет. Знает, что ты где-то тут. Чует.