Корнев молчал. Майнхард. Через всю войну, через два фронта, через тысячу вёрст — всё тянулся к нему этот узел.
— Чует, — сказал Корнев наконец. — Он всегда чуял. Единственный из всех. — Он посмотрел на запад. — Что ж. Значит, свидимся в это лето. Я давно знаю, что свидимся. Война сама ведёт.
— Свидитесь, — согласился Лагода. — И вот что, доктор. Я тебе не зря это всё везу. Я хочу, чтоб ты был готов. Этот волк не просто диверсант — он по твою душу ходит, лично. Это другое. Это опаснее. Так что — гляди в оба и в это лето, и после. А если что — дай знать мне, по любой линии. Я теперь с размахом, достану до тебя отовсюду. И если свидитесь — может, я успею. — Он помолчал, потом усмехнулся. — Я ведь, доктор, тоже на него зуб точу. Он мне всю зиму кровь пускал своей сетью. У нас с ним, считай, тоже свой счёт. Так что — вдвоём этого волка и встретим, когда выйдет. Идёт?
— Идёт, — сказал Корнев и пожал крепкую руку особиста.
Они посидели в балке до темноты — вспоминали, как водится у фронтовиков: Вязьму, болото, выход из окружения, наган на столе в ту первую встречу, радиоигру, которой Корнев научил Лагоду и которой они полгода водили Майнхарда за нос, заставляя бомбить пустые поля. Помянули тех, кого не было: Брагина, Костю Журавлёва, Спивака. Корнев называл каждого по имени, и Лагода притихал на каждом имени, и это было как тихая перекличка живых с мёртвыми, к которой Корнев приучил всех своих.
— Ты их всех помнишь, — сказал Лагода тихо, в темноту. — По именам. Я заметил ещё в сорок первом. Зачем, доктор? Легче, что ли, помнить-то?
— Не легче, — сказал Корнев. — Тяжелее. Но надо. — Он помолчал, подбирая слова, которые можно сказать, и которые нельзя. — Понимаешь, Лагода… их потом сосчитают. Большой цифрой. «Потери составили». А цифра — она безликая. За ней человека не видно. А я хочу, чтоб видно было. Хоть мне одному. Чтоб не растворились они в цифре совсем. Был лейтенант Веденеев, двадцать три года. Был Сашка из Тулы, восемнадцать, восемь классов. Был санитар Прохор. Это не цифра. Это люди. И пока их кто-то по имени помнит — они вроде как не до конца умерли. — Он усмехнулся в темноте, горько. — Может, блажь. Но я так живу. Так мне эту войну нести можно.
Лагода долго молчал.
— Не блажь, — сказал он наконец. — Я, доктор, по службе с цифрами дело имею. С графами. «Пропал без вести», «убит», «расстрелян». И знаешь — иной раз так от этих граф тошно, что выть хочется. Потому что графа — она и впрямь человека съедает. А ты вот — наоборот. Из графы человека обратно достаёшь. Именем. — Он поднялся в темноте. — Хорошее это дело, доктор. Может, лучшее из всех твоих чудес. Ну, бывай. Мне до света надо назад. Береги голову. Свидимся — и с тобой, и с волком этим.
Он уехал в ночь. А Корнев остался у балки, под огромными степными звёздами, и думал коротко: вот и Лагода рядом снова. И Майнхард рядом. Все нити сходятся сюда, в эту степь, к этому лету. Война затягивает узлы. Осталось три дня.
Третьего и четвёртого июля тишина стала невыносимой.
Она звенела так, что ломило в висках. Все знали — вот-вот. Разведка докладывала о выдвижении немецких войск на исходные; небо гудело от немецких самолётов-разведчиков; на той стороне, за нейтралкой, угадывалось движение огромных масс — танковых, моторизованных, изготовившихся к броску. Корнев ходил по своим пунктам, проверял в десятый раз готовность, не находил себе места — не от страха, а от той особой тоски знающего, что ждёт начала беды, которую видит, как на ладони.
А в ночь на пятое июля случилось то, что Корнев знал из книг, — и всё равно пережил как чудо.
Поздним вечером четвёртого в полосе соседей наша разведка взяла «языка» — немецкого сапёра, посланного разминировать проходы перед атакой. И сапёр на допросе показал: наступление начнётся на рассвете пятого июля, в три часа. Войска уже на исходных. Им роздан паёк и шнапс. Атака — в три ноль-ноль.
Весть полетела по инстанциям. И наше командование приняло дерзкое, выверенное решение, к которому готовилось загодя: не ждать немецкого удара, а упредить его. За считаные минуты до немецкого срока обрушить всю накопленную артиллерию на изготовившиеся к броску, скученные на исходных немецкие войска — артиллерийскую контрподготовку.
Корнев знал об этом наперёд. И всё же, когда в глухой предрассветный час — ещё до немецкого срока — вся наша артиллерия на десятки вёрст ударила разом, он вздрогнул всем телом.