И корневская дивизия, отдохнувшая в резерве и обстрелянная в семидневной обороне, разворачивалась теперь остриём вперёд — на запад, на тот самый запад, куда уходила дорога к Берлину и где-то по которой ждал своего часа майор Майнхард.
Третьего августа на рассвете заговорила наша артиллерия — и Корнев понял, что начался перелом не словами в его памяти, а делом на этой земле.
Он стоял у балки в предрассветной мгле, и когда грянуло, у него перехватило дыхание — не от страха, а от чего-то другого, чему он не сразу нашёл имя. Полтора года он слышал нашу артиллерию по-разному: захлёбывающейся, недостаточной в сорок первом; окрепшей, но ещё не той в сорок втором. А это утро принесло звук, какого он не слышал ни разу: чудовищной силы, нарастающий, давящий рёв тысяч стволов, бьющих по немецкой обороне на узком участке прорыва, — рёв, от которого степь не вздрагивала, а ходила ходуном, и в балке с вербняка сыпались листья, и закладывало уши за вёрсты.
Это была сила. Настоящая, накопленная, обрушившаяся на врага сила — та самая, которую немец два года обрушивал на нас, а теперь она была наша, и она шла на запад.
— Слышишь, Тимофей? — сказал Корнев санитару, замершему рядом с открытым ртом. — Вот это и есть перелом. Не в книжке — вот это. Слышишь, как наши бьют? Так теперь будет до конца. Это мы. Это уже навсегда мы.
Тимоша слушал, и на его лопоухом, перепачканном за курскую неделю лице было написано такое, что Корнев и сам ощутил: восторг. Простой, мальчишеский, ничем не замутнённый восторг человека, который полтора месяца только и делал, что вытаскивал из-под немецких бомб обожжённых и иссечённых, держал оборону, отступал, терпел, — и вот наконец услышал, как бьют свои. Как идёт сила. Как ломают хребет тому, кто два года ломал нас.
— До Берлина так бить будем, товарищ военврач? — выдохнул Тимоша.
— До Берлина, — сказал Корнев. — И в самом Берлине ещё добавим. Доживёшь — услышишь. — И прикусил язык: опять «доживёшь». Опять примерил живого к будущему. Но Тимоша не заметил — он слушал артиллерию, как слушают музыку.
Артподготовка длилась почти три часа. А когда она перенесла огонь в глубину, в дело пошли танки и пехота — те самые свежие силы из стратегического резерва, что стояли врытыми позади дуги, копя ярость. И корневская дивизия пошла вместе со всеми — на запад, в прорыв, в наступление, которого ждали два года.
Наступать — это тоже умирать, только лицом вперёд. Корнев знал это и встретил поток наступления готовым.
Раны переменились — он читал по ним ход боя, как всегда. В обороне несли тех, кого достало на своих позициях: осколочные, обожжённых из подбитых танков, контуженных. В наступлении пошли другие — пулевые, в грудь и в живот, потому что атакующий идёт на пулемёт грудью; осколочные от заградительного огня, которым немец встречал атакующие цепи; раны от мин, на которых подрывалась пехота, идя по неразминированному. И — много, страшно много — раненых, потерянных на ходу: наступающая часть уходит вперёд, а раненый остаётся позади, и если его не подобрать сразу, не вынести по горячему следу, он истечёт там, где упал, пока бой укатился дальше.
И тут корневская метода показала всё, чего стоила.
Передовые пункты — маленькие, подвижные, идущие сразу за атакующими цепями, — он развернул так, чтобы они двигались вместе с наступлением, не отставая. Не медсанбат в тылу, до которого раненого надо тащить вёрсты, теряя «золотой час», — а пункт в полуверсте за цепями, куда раненого доставляют сразу, тёплым, живым, и где его стабилизируют и держат, пока не подберёт эвакуация. Корнев сам шёл с передовым пунктом — впереди, у самого огня, как привык, как требовала его метода и его натура, — а медсанбат в глубине принимал то, что пункты успевали спасти и отправить.
— Доктор, ты опять впереди всех, — ворчал Гордеев, когда их пути пересекались в этом стремительном наступлении. Взвод Гордеева шёл в передовых, и старшина — уже не старшина, младший лейтенант, но Корнев по привычке звал его старшиной, и тот не возражал, — раз за разом притаскивал к корневскому пункту своих раненых. — Тебе ж не велено в самое пекло. Ты ведущий хирург, тебе в санбате положено сидеть.
— Положено, — соглашался Корнев, не отрываясь от работы. — А я тут. Потому что тут «золотой час», Степан Игнатьич. Тут тех вытаскивают, кто до санбата не доедет. Я лучше тут под пулями постою, да живыми их отправлю, чем в санбате мёртвых принимать буду. — Он глянул на старшину. — Ты ж сам впереди всех ходишь, со своим лёгким простреленным. Чего меня корить?
— Так то я, — буркнул Гордеев. — Я солдат, мне положено. А ты — голова. Тебя беречь надо.