Корнев понял это ясно, в одну секунду. И всё равно — стал собираться. Потому что была и другая часть его, не холодная, и она говорила: а если не приманка? А если там и вправду рота истекает кровью? А если ты сейчас побоишься ловушки — и они умрут, те, кого можно было спасти? Кем ты тогда станешь? Тем, кто бросил раненых из страха? Майнхард ведь и на это рассчитывает — что я просчитаю ловушку и струшу, и тогда он победит, даже не явившись: я сам предам своё, своими руками.
— Сколько раненых? — спросил он бойца.
— Десятка два, не меньше! Тяжёлые! Лежачие!
Два десятка. Лежачих. Истекающих. Сейчас, пока он раздумывает о ловушках.
— Тимофей! — крикнул Корнев. — Перевязочное, носилки, кровь — хватай! Едем! Машину! — И смершевцам: — Со мной. Оба. И ещё бойцов сколько-нибудь, кого Гордеев даст. Это, похоже, западня. Так что — оружие к бою, глядеть в оба. Но ехать надо. Там раненые.
Один из смершевцев, постарше, нахмурился:
— Товарищ военврач, нам велено вас беречь. Майор Лагода ясно сказал — никуда без него, особенно ежели пахнет западнёй. А тут прямо ею и пахнет. Может, обождём? Гонца к Лагоде, подмогу собрать?
— Пока соберём — раненые помрут, — отрезал Корнев. — Я врач. Я не могу обождать, когда люди кровью исходят, из страха за свою шкуру. Не для того живу. — Он закидывал сумку. — Но ты прав — пахнет. Потому едем малой группой, быстро, налегке, готовые ко всему. Заскочим, заберём раненых, выскочим. Если ловушка — будем драться и уходить. Гордееву передайте — пусть с взводом следом идёт, прикрытием, на случай. Всё. Время, мужики. Время не ждёт.
Он понимал, что делает глупость. Понимал, что Майнхард просчитал его, как просчитывают ход в шахматах, — поставил приманку, перед которой Корнев бессилен, и теперь Корнев шёл в неё, зная, что идёт. Но не идти он не мог. Это было сильнее расчёта. Это было то, чем он был, — врач, бегущий на стон. Майнхард изучил его за два года и нашёл единственную брешь в его броне, не закрываемую никаким знанием наперёд: он не мог бросить раненых. И бил именно туда.
— Дурак ты, доктор, — сказал бы Гордеев, будь он рядом. Но Гордеев был у себя, и пока добежал гонец, пока поднялся взвод — Корнев уже выехал. Малой группой. В сумерки. В излучину. В западню.
Хутор встретил их тишиной и кровью — и кровь была настоящая.
Это было самое страшное в замысле Майнхарда: он не подделал приманку. Раненые на хуторе и вправду были — настоящие наши раненые, из роты, что немец накрыл по-настоящему, отрезал и оставил. Корнев, заскочив в первую хату, увидел их — лежачих, истекающих, стонущих, без помощи, — и забыл на миг про всякую ловушку, потому что перед ним была работа, его работа, не терпящая отлагательства.
— Тимофей — жгуты, кровь! — Он уже опустился над первым. — Этого — срочно, кровит из бедра! Этому — клапан на грудь! Носилки готовь, грузим самых тяжёлых первыми, и — назад!
Они работали быстро, лихорадочно — Корнев, Тимоша, двое смершевцев на подхвате и подоспевшие бойцы. Корнев летал от раненого к раненому, останавливал кровь, вливал, грузил на носилки, в машину. Десять минут. Пятнадцать. Та холодная часть мозга всё это время не молчала — она кричала: уходи, это ловушка, он ждёт, пока ты увязнешь в работе, пока соберёшь всех в одну точку, и тогда захлопнет. Уходи с тем, что есть. Но раненые были, и их надо было грузить, и каждый лишний, кого успеешь, — живой, и Корнев тянул, тянул эти роковые минуты, забирая ещё одного, и ещё.
И Майнхард захлопнул — ровно тогда, когда Корнев увяз глубже всего.
Это случилось разом, профессионально, без единого лишнего звука до самого удара. Только что была тишина сумеречного хутора — и вот уже с трёх сторон ударили пулемёты, грамотно, кинжально, отрезая хутор от дороги, по которой пришли и по которой думали уходить. Захлопали мины — точно, по заранее пристрелянным точкам, по дороге отхода, по машине: машина вспыхнула первой же миной — Майнхард позаботился отрезать им колёса. Из посадки, из балки, из-за плетней поднялись маскхалаты — егеря, охотничья команда, много, со всех сторон, охватом, по-волчьи.
— Засада! Круговую! — заорал старший смершевец, и они залегли, и стали отстреливаться, но Корнев в первую же секунду понял ту холодную, ясную, безнадёжную правду, которую понимал всегда быстрее других: их обложили чисто. Профессионально. Не вырваться. Машина горит, дорога под огнём, кругом — кольцо, и кольцо это вяжет мастер.
Завязался короткий, отчаянный, безнадёжный бой. Смершевцы дрались зло, бойцы тоже, Тимоша палил из винтовки, прикрывая раненых в хате, — но против охотничьей команды Майнхарда, против пулемётов и охвата, у горстки не было шансов. Один смершевец упал, потом другой. Бойцов выбивали. Кольцо сжималось.