— Тимофей! — крикнул Корнев, перетаскивая раненого за стену, под прикрытие. — К раненым! Не высовывайся! Их не бросать!
И тут рядом грохнула граната.
Корнева швырнуло, ударило, оглушило — взрывной волной, не осколками, повезло, но оглушило крепко, мир качнулся, поплыл, в ушах встал ватный звон, как тогда, в воронке на Богородицком поле, в самый первый миг этой войны. Он попытался встать — ноги не держали, земля уходила. Сквозь звон и плывущую муть он увидел: маскхалаты совсем близко, бой кончается, его бойцы — кто лёг, кто поднимает руки. Увидел Тимошу — живого, целого, кинувшегося к нему, к оглушённому Корневу, заслонившего собой, что-то кричавшего, чего Корнев не слышал сквозь звон.
А потом над ним выросли серо-зелёные фигуры. Крепкие руки выкрутили оружие, заломили локти, вздёрнули. Корнев, оглушённый, плохо понимающий, болтающийся между явью и беспамятством, чувствовал, как его волокут, как волокут рядом упирающегося Тимошу, как кончается стрельба.
И сквозь муть, сквозь звон, перед ним возникло лицо.
Молодое. Холёное. Спокойное. В очках.
Майнхард смотрел на него сверху вниз — вблизи, лицом к лицу, впервые за два года не через дым, не через прицел, не через эфир, а вот так, в двух шагах, глаза в глаза. И на этом лице не было ни торжества, ни злобы. Было то, чего Корнев не ожидал и что было страшнее злобы: спокойный, глубокий, почти научный интерес. Так смотрит исследователь на редкий экземпляр, который наконец-то поймал живым.
Майнхард наклонился ближе. И сказал — по-русски, чисто, почти без акцента, тихо, так, чтоб слышал только Корнев:
— Здравствуйте, доктор. Наконец-то. — Он чуть улыбнулся — вежливо, без тепла. — Я ведь предупреждал — место выберу я. Вы пришли на раненых. Я знал, что придёте. Вы не умеете иначе. — Он выпрямился. — Не бойтесь. Я не для того Вас два года искал, чтобы пристрелить в грязи на хуторе. Это было бы расточительно. У нас с Вами будет долгий разговор. Очень долгий. Мне многое нужно у Вас спросить.
Корнев, оглушённый, не мог ответить — язык не слушался, мир плыл. Он только смотрел в эти спокойные глаза за стёклами очков и думал, проваливаясь в беспамятство, одно, ясно и горько:
«Вот и цена. Вот она. Я сам в неё вошёл. Ногами. Зная, что иду».
А потом звон в ушах поглотил всё, и мир окончательно качнулся и погас.
Гордеев со взводом опоздал на четверть часа.
Четверть часа — вот всё, чего не хватило. Он гнал взвод бегом, по сумеркам, по бездорожью, чуя беду всем своим охотничьим нутром, материясь на доктора, на его проклятую жалость, на Лагоду, которого не было рядом. И прибежал — к догорающей машине, к мёртвым на хуторе, к раненым, которых Корнев так и не успел вывезти, к разгромленной, выбитой группе.
Майнхарда уже не было. Он сделал своё — взял, кого хотел, — и растворился со своей командой в сумерках, по-волчьи, не приняв настоящего боя, как всегда.
Гордеев метался по хутору, считая своих, ища одно лицо — и не находя.
— Доктор где⁈ — рычал он, тряся за плечи раненого бойца, единственного, кто был в сознании и видел. — Корнев где⁈ Говори!
— Увели, товарищ младший лейтенант, — прохрипел боец. — Немцы. Доктора оглушило гранатой, и его — увели. И Тимошку-санитара с ним, тот к нему кинулся — обоих и уволокли. Живых. Я видал. Офицер ихний, в очках, командовал — увести, мол, живыми, не трогать. Их живыми взяли, товарищ младший лейтенант. И увели. Туда. — Он показал слабой рукой на запад, в сумерки, за хутор.
Гордеев выпрямился. Лицо у него стало страшным — то лицо старого сибиряка, какое бывает у охотника, когда зверь задрал кого-то из своих.
— Живыми, — повторил он глухо. — Увели. Доктора и Тимошку. — Он стиснул изуродованный кулак так, что хрустнули суставы. И сказал — тихо, ровно, и от этой ровности веяло смертью: — Ну, волк. Теперь держись. Ты у меня доктора взял. Доктора, которого я с сорок первого берегу. Теперь я тебя из-под земли достану. Из самого пекла достану. И отниму его у тебя. Слышишь, нет тебя? Достану.
Он повернулся к взводу — собранный, страшный, готовый.
— Гонца к Лагоде — пулей! Доложить: доктора взяли, Майнхард, живым уволок на запад. Раненых — в санбат. А мы… — Он повёл белёсыми глазами по своим. — А мы со следа не сойдём. Я волка по следу пойду. Я след читать умею. Уволок — значит, оставил след. А раз есть след — я его найду. И достанем доктора. Покуда живой — достанем. — Он закинул автомат. — За мной. По следу. Бегом. Каждая минута — наша.