Он вёл взвод по тёмной, гиблой земле немецкого тыла так, как водил всю жизнь — по приметам, по чутью, по той охотничьей науке, что в нём была сильнее усталости и страха. Колея грузовиков. Конский навоз. Брошенная пачка немецких сигарет. Примятая трава. Старый сибиряк читал ночную землю, как открытую книгу, и не давал следу остыть, и взвод шёл за ним, измотанный, но злой, потому что у них взяли доктора, а доктора надо было вернуть.
К Гордееву под утро пробился Лагода — примчался, едва получив весть, с десятком своих смершевцев, на двух машинах, бледный от бешенства и от вины (его ведь не было рядом, его отозвали, и он казнил себя за это). И Гриша был тут — со своим отделением, серый от тревоги за батю, готовый идти хоть в пекло.
— Где он? — кинулся Лагода к Гордееву. — Нашёл?
— Нашёл, — сказал Гордеев, не отрываясь от земли. — Привели в хутор, вон за той балкой, тыловой ихний пункт. Стерегут. На рассвете, по всему, дальше повезут, в тыл. — Он поднял на Лагоду белёсые, страшные глаза. — Брать надо сейчас, до света, пока не увезли. Увезут в тыл — потеряем. Сейчас или никогда.
Лагода глянул на светлеющий край неба — рассвет был близок, времени почти не было — и стал командовать, быстро, чётко, по-смершевски:
— Тогда так. Гордеев, твой взвод — охватом, тихо снять часовых, перекрыть выходы. Мои — на штурм пункта, освобождать доктора. Гриша, твоё отделение — на дорогу, отрезать, чтоб не ушли машинами и чтоб не подошла подмога. Бить — только когда вскроемся, ни секундой раньше, иначе доктора в суматохе и положат. Главное — в первые секунды до него добраться, пока не опомнились и не пустили его в расход. Всё. По местам. С богом.
Они растеклись в предрассветной мгле, охватывая хутор, — как растекались уже не раз за эту войну, как растекались под Колпином, под Жилёвом. И затаились. И стали ждать сигнала.
В хуторе, в горнице, рассвет застал Корнева и Тимошу связанными, у стены.
Немцы зашевелились с первым светом — выступать. Майнхард, выспавшийся, спокойный, снова в маске невозмутимости, отдавал распоряжения; пленных подняли, проверили путы, повели к машинам — связанных, под конвоем. Корнев на ходу оценивал той холодной частью мозга: восемь, десять солдат конвоя, две машины, Майнхард с офицером. Шансов на побег — никаких. Их везут в тыл, к тем, кто «умеет задавать вопросы». И там, Корнев знал, рано или поздно вытянут если не правду — её не вытянуть, она невероятна, — то всё, что он знает наперёд. И употребят против своих.
«Лучше б не довезли, — подумал он холодно, без надрыва. — Лучше б всё кончилось здесь, чем я там стану источником. Если будет случай — лучше пуля, чем дать им меня раскрыть». Он думал это спокойно — двенадцать лет реанимации и два года войны научили думать спокойно даже о таком.
Их вывели во двор, к машинам, в сырой рассветный туман. И в этот самый миг — когда конвой сгрудился у машин, когда внимание было на погрузке, — Лагода дал сигнал.
Хутор взорвался разом. Сняли часовых — тихо, в ноже; ударили с трёх сторон; заорали по-русски. Конвой, опытный, не запаниковал — мгновенно залёг, открыл ответный, грамотный огонь, и завязался скоротечный, бешеный бой во дворе и вокруг хутора, в тумане, в сером свете.
А для Корнева и Тимоши настал тот единственный миг, когда решается всё.
— Доктор! Ложись! — это был голос Гордеева, откуда-то слева, из тумана.
Корнев рухнул, увлекая за собой связанного Тимошу, в тень машины, под прикрытие колеса, — и в ту секунду, когда они падали, он увидел то, чего боялся: один из конвойных, опытный, не растерявшийся, развернулся к пленным с автоматом — добить, чтоб не достались, чтоб не отбили; так делают всегда, первым делом кончают пленных, чтоб не вернулись к своим.
Ствол смотрел на Корнева.
А дальше всё было в доли секунды — те доли, в которые умещается целая жизнь и целая смерть.
Тимоша — связанный, как и Корнев, — не раздумывал. Он сделал то, что хотел сделать ещё на хуторе, когда их брали, и не сумел: он заслонил. Бросился всем телом, всей своей деревенской, ширококостной статью — между стволом и доктором, накрыл Корнева собой, вжал в землю под колесом.
И очередь, предназначенная Корневу, прошила Тимошу.
Корнев почувствовал, как дёрнулось накрывшее его тело, как обмякло, как стало тяжёлым. Услышал — уже сквозь свой крик — короткий выдох мальчишки, последний, тихий. А в следующий миг Гордеев из тумана срезал того конвойного, и ещё кого-то, и бой покатился дальше, и чьи-то руки уже рвали путы на Корневе, оттаскивали, кричали «доктор, живой⁈ живой⁈».
Корнев был живой. Тимоша — нет.
Он понял это сразу, всем своим врачебным существом, ещё не освободившись от пут, ещё лёжа под обмякшим тёплым телом мальчишки, — понял по тому, как лежал Тимоша, по тому, как вышел тот последний тихий выдох. Очередь прошла по спине, навылет, насквозь, в упор. Такое не лечат. Такому не помочь. Корнев это знал лучше всех на свете — и оттого ему было страшнее всех на свете.