И Корнев, контуженный, опустошённый смертью Тимоши, вдруг почувствовал, как эта пустота в груди заполняется — не до конца, такое не заполняется до конца, — но заполняется. Потому что рядом был человек, который любит его и которого любит он, и который только что сказал ему то, что сам он боялся сказать два года. Чужая война давно стала своей. А теперь в ней было не только то, за что он держался, — было то, ради чего стоило дожить. До конца. И до того, что после конца.
Неделю Корнев приходил в себя — и впервые за всю войну не он выхаживал, а его выхаживали.
Контузия требовала покоя, и Брагин — нет, не Брагин, Брагина не было, его убило ещё весной сорок второго; новый ведущий хирург, которого Корнев сам и натаскал, молодой, толковый, — взял на себя медсанбат, а Корнева отправил отлёживаться. И Нина выхаживала его — поила, кормила силой, не давала вскакивать к каждому раненому, ругалась с ним по-фельдшерски, когда он рвался работать раньше срока.
— Лежите, — командовала она, и в этом командовании было столько новой, обретённой нежности, что Корнев подчинялся, дивясь сам себе. — Вы мне сто раз говорили — контузия требует покоя, иначе осложнится. Вот и лежите. Хоть раз себя послушайте. Вы ж себя не лечите никогда, всё других. А теперь — будете. Я прослежу.
И Корнев лежал, и слушался, и это было странно и хорошо — после двух лет, в которые он не позволял себе ни болеть, ни отдыхать, вдруг оказалось, что есть кому о нём позаботиться. Что он не один тащит — и свою войну, и свою тайну, и свой список имён. Что есть рядом человек, который взял на себя хоть малую часть этой ноши — заботу о нём самом.
Заходил Гордеев — посидеть, помолчать, как умеют молчать старые фронтовики. Заходил Гриша — и они вместе помянули Тимошу, и Гриша рассказывал, какой Тимоша был, как они спорили, кто бате роднее, как потом подружились. Заходил Лагода — мрачный, всё ещё грызущий себя за то, что его не было рядом, и Корнев его утешал, хотя должно было быть наоборот.
— Не грызи себя, — говорил Корнев особисту. — Тебя отозвали по службе, ты не мог знать. Это я виноват, если кто. А вернее — Майнхард виноват, и больше никто. Ты сам мне это про Тимошу говорил — помнишь? Виноват тот, кто стрелял. Вот и ты себе то же скажи. Виноват Майнхард. И счёт ему — общий. Предъявим.
— Предъявим, — мрачно кивал Лагода. — Я его, доктор, теперь из-под земли достану. Раненный он ушёл — далеко не уйдёт, отлёживаться будет. Я его сеть распутаю, я до него доберусь. — Он сжимал кулаки. — За мальчишку. И за всё.
А поправлялся Корнев быстро — организм был крепкий, и забота помогала лучше всякого лекарства. Через неделю звон в ушах почти ушёл, голова перестала кружиться, и Корнев — против воли Нины, но твёрдо — вернулся к столу. Потому что поток не иссякал, потому что дивизия рвалась вперёд, потому что впереди была река, и Корнев знал, какая большая кровь его за этой рекой ждёт.
А впереди был Днепр.
Дивизия рвалась к нему — в общем стремительном наступлении, что катилось теперь по всей Украине на запад, к великой реке. Немец откатывался за Днепр, на свой «Восточный вал», на который молился, мечтая остановить на нём наступление навсегда, отсидеться за широкой водой, выиграть зиму. И обе стороны понимали: Днепр — рубеж особый. Кто первым ухватится за тот берег, кто захватит плацдармы прежде, чем немец закрепится, — тот и сорвёт немецкий замысел.
А значит — гнать. Гнать так, чтоб выйти к реке на плечах отходящего врага, не дать ему оторваться, сесть на тот берег, опомниться. Гнать, не давая передышки ни ему, ни себе.
И гнали. Наступление тех недель было стремительным до изнеможения — рывок за рывком, без сна, без отдыха, обгоняя собственные тылы. Корнев со своим медсанбатом еле поспевал за рвущимися вперёд частями, разворачивался и сворачивался по два раза на дню, и поток раненых тёк за этим стремительным наступлением — не такой густой, как на Курской дуге, но непрерывный, потому что наступать — это тоже умирать, лицом вперёд.
— Доктор, — сказал ему Гордеев на одном из коротких привалов, глядя на запад. — Чую — река близко. По воздуху чую, по сырости. Большая вода впереди. — Он покосился на Корнева. — Днепр, да? Про который ты говорил Майнхарду — форсируем, мол, осенью. Я слыхал краем уха, как ты ему в плену-то выкладывал. Гриша пересказал.