И всё это время через Днепр, под огнём, переправлялись подкрепления — по ночам, на лодках, на наведённых и тут же разбитых переправах, ценой страшной, — и обратно, на свой берег, пытались переправить раненых. И вот это последнее было мукой, какой Корнев не знал прежде.
Потому что раненых он спасал — а вывезти не мог.
Река простреливалась день и ночь. Лодок почти не осталось. Переправу наводили — её разбивали. И спасённые Корневым раненые — выведенные из шока, перевязанные, стабилизированные, те, кому нужно было только одно: попасть в тыловой госпиталь, — лежали под обрывом, на плацдарме, в мёртвой зоне, и ждали переправы, которой не было. И часть из них умирала в этом ожидании — не от ран, от которых Корнев их спас, а от того, что некуда было вывезти, что золотой час давно прошёл, что нельзя на крохотном простреливаемом пятачке выходить тяжёлого так, как в тыловом госпитале.
— Это хуже всего, — говорил Корнев Нине сквозь зубы, на минуту привалившись к глине обрыва. — Спасти — и не суметь вывезти. Держать живым на пятачке того, кого надо в госпиталь, и смотреть, как он всё равно уходит, потому что реку не перейти. Я его из шока вытащил, кровь восполнил, всё сделал — а он умирает, потому что мы тут заперты. Это, Нина, как… как если бы спас тонущего, вытащил на берег — а берег горит, и деться некуда.
— Мы делаем что можем, Максим Андреич, — тихо говорила Нина, серая от двух недель этого ада. — Кого можем — переправляем ночью. Остальных — держим. Кто-то да дождётся.
— Дождётся, — соглашался Корнев. И снова шёл к раненым, и снова спасал тех, кого мог, и держал спасённых, и часть их дожидалась ночной лодки и уплывала на тот берег, к жизни, а часть — не дожидалась. И это «не дожидалась» Корнев нёс особенно тяжело, потому что в нём не было даже горькой логики передовой, где не успел дотянуться: тут он успевал, тут он спасал — а война отнимала спасённого просто потому, что между плацдармом и тылом лежала простреливаемая река.
На плацдарме Корнев снова встретил лейтенанта Захарова — и не сразу узнал.
Того обожжённого танкиста, которого он вытащил из острого под Прохоровкой, отправил в тыловой госпиталь выхаживать ожоги, — и думал, что больше не увидит. А Захаров выходился, вернулся в строй — и теперь оказался на этом самом плацдарме, командиром, переправившимся с одной из штурмовых групп. Корнев узнал его по шрамам — лицо у Захарова осталось обезображено ожогами, стянуто рубцами, но это было живое, воюющее лицо, и глаза смотрели ясно.
— Доктор! — Захаров узнал Корнева первым, обрадовался, как родному. — Военврач Корнев! Это ж вы меня под Прохоровкой с того света… Помните? Обгорелого, с осколком? Экипаж ещё спрашивал — троих, вы сказали, спас… — Он стиснул Корневу руку обожжённой, рубцеватой ладонью. — Я ж вас искал потом, поблагодарить, да госпиталь, да фронт раскидал. А тут — вон где свиделись. На пятачке этом.
— Захаров, — Корнев и вправду обрадовался, узнав. — Живой! Выходился! Я ж тебя тогда только из острого вырвал, а дальше — на волю божью да на твоё молодое сердце. И вот — стоишь. Воюешь. — Он оглядел танкиста врачебным глазом. — Ожоги-то как? Тянут? Рубцы не мешают?
— Тянут, — усмехнулся Захаров обезображенным лицом. — Особенно по холоду. И рожа вон какая стала — детей пугать. Да чёрт с ней, с рожей. Главное — руки-ноги целы, воюю. Только теперь не в танке — в танк меня после ожогов комиссовали, боюсь огня теперь, чего скрывать, горел уж больно страшно. В пехоту пошёл. Тут вот, на плацдарме. — Он помрачнел. — Хотя огня и тут хватает. Гори оно всё.
И эта встреча — обожжённого танкиста, спасённого летом и воюющего теперь осенью на днепровском пятачке, — была Корневу как глоток воды. Потому что среди всей этой смерти, среди тех, кого не довёз и не вывез, вот он стоял — живой, спасённый, вернувшийся. Доказательство, что «по одному» — не зря. Что вырванный из острого летом живёт и воюет осенью. Что капля за каплей складывается во что-то.
— Слушай, Захаров, — сказал Корнев, и в голову ему пришла мысль. — Раз ты огня теперь боишься, а человек ты толковый и битый… Не пойдёшь ко мне? Не в санитары — старшим над эвакуацией. Мне до зарезу нужен толковый командир, чтоб переправу раненых на тот берег наладил, чтоб лодки выбивал, момент ловил, людей вывозил. Это не геройство в атаке — это вывезти спасённых, чтоб не помирали тут в ожидании. Тоже фронт, и важный. Возьмёшься?