И достал коленкоровую тетрадь — ту самую, в которой два с половиной года вёл список тех, кого терял, чтоб не растворились они в безликой цифре. И при всех, у могилы, вписал — самой крупной, самой твёрдой строкой, какой не писал никого:
«Гордеев Степан Игнатьевич. Сибиряк, охотник. Старшина, командир взвода. С Богородицкого поля сорок первого — до западного берега Днестра, март сорок четвёртого. Первым узнал, кто я, и два с половиной года нёс это со мной. Вынес меня из котла. Верил в рассвет и нам давал верить. Не дошёл до границы самую малость. Друг. Самый главный. За двоих теперь иду — за себя и за него. Помнить — превыше всех».
Закрыл тетрадь. И постоял ещё над могилой друга на высоком берегу Днестра, лицом на запад, к границе, к которой Гордеев так рвался и до которой не дошёл.
А потом поднял голову и посмотрел туда же — на запад. Потому что война не ждала. Потому что граница была там, в нескольких десятках вёрст, и до неё надо было дойти — теперь уже и за Гордеева тоже. Потому что у него, Корнева, был уговор, и клятва, и список, который надо было донести до конца.
— Идём, ребята, — сказал он своей поредевшей горстке хрипло. — Степан Игнатьич велел — дойти. Всем. До границы и за неё. До Берлина. Так дойдём. За него. За всех, кто лёг. — Он закинул свою медицинскую сумку. — На запад. К границе. Он туда рвался — мы дойдём. За него дойдём.
И они пошли — поредевшая горстка, потерявшая свой якорь, — на запад, к границе, неся в себе нового мёртвого, самого больного, и клятву дойти за него. А на высоком берегу Днестра осталась могила старого сибиряка, лицом на запад, к той меже, которую он не увидел, но за которую отдал последнее, что у него было, — единственное своё лёгкое и свою упрямую, светлую жизнь.
Глава 18
Граница
Они вышли к Пруту на исходе марта — и Корнев встал на государственной границе, на той самой меже сорок первого года, и понял, что дошёл.
Река-межа текла перед ним — неширокая, быстрая, в подтаявших, набухших весной берегах. За ней лежала чужая земля — союзная врагу, дальше которой его, врага, гнали теперь сами. А на этом берегу, на нашем, на освобождённом, на отвоёванном до последней пяди, стояли войска — те, что прошли два с половиной года от первого дня войны до этой межи, и те, кто, как Корнев, прошёл не всю войну, но достаточно, чтобы цена этой межи была им понятна до донышка.
Восстанавливали пограничные знаки — те самые столбы с гербом, что стояли тут до войны и что враг повалил, переступив через них в сорок первом. Их ставили заново — на старое место, на отвоёванную межу, — и в этом был смысл, который понимали все без слов: вернулись. На свою границу вернулись. Вышвырнули его обратно, за черту, с которой он пришёл. Замкнули круг — тот огромный, страшный круг, что начался здесь в сорок первом отступлением и здесь же, на этой меже, замкнулся возвращением.
Корнев стоял на берегу Прута, на восстановленной границе, и его захлёстывало так, что он не сразу нашёл, что чувствует.
Он прошёл к этой меже от воронки на Богородицком поле — от той октябрьской воронки сорок первого, в которой очнулся, провалившись сквозь восемьдесят лет в самую горловину Вяземского котла. Два с половиной года. Через Москву, которую отстояли. Через Ржев, перемоловший дивизии. Через Курскую дугу, где сломали хребет. Через Днепр, взявший своё. Через Киев. Через распутицу. Через чужой котёл. Через гибель стольких — Спивака, Брагина, Сашки из Тулы, Кости Журавлёва, Тимоши, Гордеева, через весь длинный список в коленкоровой тетради. И вот — дошёл. До межи. До рубежа, за которым кончалась оккупированная Родина и начиналась дорога к логову врага.
— Дошёл, — сказал он тихо реке, меже, чужому берегу за ней. — Дошёл, Степан Игнатьич. Слышишь? Дошёл до твоей границы. До межи, ради которой ты держался. Вот она. — Голос у него сел. — Я за тебя на ней стою. И за Тимошу. И за всех, кого война у меня отняла по дороге сюда. Вы все сейчас тут, со мной, на этой меже. Через мою память — тут. Дошли. Все дошли.
Горстка собралась на берегу — поредевшая, но дошедшая: Корнев, Нина, Гриша. И Лагода подъехал. Не было Гордеева. Не было Тимоши. Но те, кто остался, — дошли до межи, и стояли на ней, и молчали, глядя на запад, за реку, на чужую землю.