На четвёртые сутки, под утро, эшелон встал на большом узле — и узел этот накрыли с воздуха.
Корнев проснулся от того, что проснулась та холодная, не спящая никогда часть его мозга, которая раньше головы слышит беду. Сначала — далёкий, ноющий, нарастающий гул моторов. Потом — захлёбистый лай зениток с платформ прикрытия. А потом, перекрывая всё, тот самый воющий, выматывающий душу звук сирен, который он впервые услышал кожей полтора года назад на Богородицком поле и который ни с чем нельзя спутать.
— «Штуки»! — заорал кто-то снаружи. — Воздух! Воздух!!!
Ю-87. Пикировщики. Они заходили на забитый эшелонами узел в утреннем сером свете, вставали в круг и валились вниз один за другим, с воем, и из-под крыльев отделялись бомбы — неторопливые, как во сне, чёрные капли, — и вставали из земли, из путей, из вагонов медленные чёрные фонтаны, и грохот накрывал всё.
Узел вспыхнул разом. Загорелась цистерна — встал столб огня и чёрного дыма. Разнесло платформу с боеприпасами — рвануло так, что корневскую теплушку тряхнуло и сдвинуло. Закричали лошади в соседнем составе. Закричали люди.
— Из вагонов! Рассредоточиться! От путей в поле, в стороны! — командовал кто-то снаружи грамотно и зло, и Корнев, выпрыгивая из теплушки, узнал голос: их комдив, не растерявшийся, выводящий людей из-под удара. Скучиваться у эшелона нельзя — накроют; рассыпаться в поле, залечь, переждать.
Они высыпали из теплушки — Корнев, Гордеев со взводом, медсанбатовские, новенькие, — и Корнев на бегу, перекрывая вой и грохот, рявкнул своим то, что вбивал в них всё затишье:
— Медики — за мной! Не разбегаться! Где упадёт — там и раненые, туда и пойдём! Хватай сумки, перевязочное — всё хватай!
Бомбёжка длилась минут десять. Для тех, кто под ней, — вечность. «Штуки» отработали, выстроились и ушли на запад, оставив горящий узел: пылающие цистерны, разбитые платформы, перевёрнутый вагон, воронки в путях, и — повсюду — раненых. Эшелонов на узле стояло несколько, людей — тысячи, и бомбы нашли свою жатву.
И Корнев вошёл в эту жатву так, как входил в большую катастрофу всегда: холодно, быстро, по системе.
— Тимофей — за мной! Нина — разворачивай пункт вон у той насыпи, в выемке, под прикрытием! Сортировку веди ты, я пошёл по тяжёлым! Носилки — сюда!
Он пошёл по горящему узлу — быстро, цепко, опускаясь на три секунды над каждым лежащим, и эти три секунды решали. Лоб — рука — пульс — рана. Этот кровит, но остановимо — жгут, время на лоб, в пункт. Этот в живот, твёрдый — морфий и в сторону, безнадёжен, не мучить, не тратить. Этот контужен, отойдёт. Этот — всё, накрыть. Этот — кость, шок, но вытащим, второй очередью. Сортировка летела впереди рук, руки — впереди мысли.
Тимоша держался рядом — белый, с расширенными от первого в жизни ужаса глазами, но держался, не сбежал, не онемел. И когда Корнев показал на тяжёлого под горящим вагоном — бойца с раздробленной ногой, которого надо было вытащить из-под валящегося жара, пока вагон не занялся весь, — Тимоша, не дожидаясь второго слова, кинулся туда, в жар, и выволок раненого на своих руках-лопатах, обжигаясь, не кланяясь огню, как тот безотказный санитар Прохор, которого Корнев потерял год назад на пороге блиндажа.
— Молодец! — крикнул ему Корнев. — Так и держи! Только не геройствуй зря — мёртвый санитар никого не вынесет! Себя береги — для следующего!
— Понял! — выдохнул Тимоша, копотью по лицу, и потащил раненого к пункту.
Они работали часа три на разбитом узле, пока не вывезли всех, кого можно было вывезти, и не уложили рядком тех, кого нельзя. Корнев оперировал прямо там, у насыпи, в выемке, на расстеленном брезенте, при свете занимающегося дня и зарева горящих цистерн, — резал, перетягивал, ставил клапан на пробитую осколком грудь, чтоб человек не задохнулся собственным воздухом, и тот, кому он этот клапан поставил, через минуту задышал ровнее, и Тимоша, державший раненого, смотрел на это как на чудо.
— Это не чудо, — сказал ему Корнев, не отрываясь от работы. — Это знание. Пробитая грудь засасывает воздух в плевру, лёгкое спадается, человек тонет без воды. Залепи дырку с одного края клапаном — воздух выходит при выдохе, а назад не идёт. И лёгкое расправляется. Запомнил?
— Запомнил, — выдохнул Тимоша. — На всю жизнь запомнил.
— Вот и хорошо. Знание, брат, не сгорает и не тонет. Его, единственное, у человека не отнять. — Корнев закончил, выпрямился, отёр лоб запястьем, оставив бурую полосу. — Учись. Может, ты этим клапаном кому-то батю и убережёшь. Как хотел.
Тимоша посмотрел на него — и Корнев увидел в его глазах то самое, что когда-то загорелось в глазах Нины и Кости Журавлёва: жадную, всё впитывающую готовность. Огонёк, что перейдёт от свечи к свече. И подумал коротко: вот и ещё одна свеча зажглась. Чтоб осталось.