В стекле отражался кабинет: лампа, чашка, пустая папка. Вчера дрожали руки у Курчатова, когда стрелка пошла вверх сама. Курчатов видел, что сделал. У него самого руки сегодня не дрожали, и это, может быть, ничего не значило, а может быть значило, что он ещё не понял, что сделал — потому что то, что он сделал, начнёт работать не сегодня и не завтра, а где-то к сорок шестому году, и счёт будет другой, и счёт этот будет вести не он.
Он отвернулся от окна, подошёл к столу, поднял пустую папку. Внутри был один листок. Список ста девяноста восьми фамилий, отпечатанный на машинке, с пометками от руки в правом поле — мелким почерком, понятным только тому, кто его делал. Поверх первой страницы, в самом верху, недавно — графит ещё не растёрся пальцем — было дописано:
«Принято к исполнению. Б.»
Глава 29
Бек
В пять минут седьмого его разбудил телефон. Дежурный по узлу связи передавал утреннюю сводку — устно, не записывая, так Бек распорядился с прошлой осени, потому что бумаг становилось всё больше, а времени читать их утром — всё меньше.
— Кривой Рог: советы прорвали оборону на участке шестьдесят седьмой пехотной. Глубина прорыва — четыре километра. Контратака идёт силами Девятой танковой. Никополь пока в тылу, Хартман эвакуирует марганец. Если Кривой Рог падёт — дорога на запад отрезана, и Хартману выходить некуда. На западе — тишина третьи сутки. В Северной Норвегии британский авиаразведчик прошёл над Альтой. Всё.
— Спасибо. Через сорок минут — кофе.
Бек положил трубку. Лежал ещё минуту, глядя на потолок. Потолок был свежевыкрашен — в апреле, после ночного налёта, осыпалась штукатурка в трёх местах. Ремонт сделали так, что заметить можно было только в косом утреннем свете. Сейчас свет был ровный, серый, и потолок казался целым.
Сел. Спустил ноги на холодный паркет. Шестьдесят три года, и за ними — три вещи, которые он помнил поверх остального. Марна — осенний дождь, кавалерия на отступлении, мёртвые лошади у переправы. Тридцать восьмой год — собственная отставка из-за чешского вопроса. Двенадцатое декабря сорок первого — кабинет на Бендлерштрассе, звонок Остера в два часа дня, и через три часа короткий радиоэфир, в котором он стал главой Германии.
Сейчас, утром десятого августа сорок третьего, у него болело правое плечо. Старое, четырнадцатого года, ранение. От перемены погоды.
Кофе принесли в кабинет. На столе лежали три папки, аккуратно выложенные камердинером Хайнцем по убывающей срочности. Бек открыл верхнюю. От Шахта: расход алюминия за июль, прогноз на август. Цифры были такие, какими он ожидал их увидеть, и ровно поэтому их хотелось ещё раз посмотреть, как смотрят на температуру у больного.
Через двадцать минут пришёл сам Шахт. Высокий, сухой, в сером костюме без признаков сезона.
— Господин канцлер.
— Ялмар. Сядь.
— Я постою.
Бек посмотрел на него поверх папки. Шахт стоял потому, что разговор будет короткий и Шахт сам это знал.
— Алюминий. Что в Эссене?
— Третий цех не пустим до сентября. Подшипники из Швеции — поставка задержана на две недели, шведы ссылаются на ремонт станков, но Циммерман доносит, что у них появился покупатель из Лондона.
— Лондон сейчас платит?
— Лондон сейчас сидит на британских колониальных средствах. У них есть.
— Что ты предлагаешь?
— Поднять цену вдвое. Шведы продадут нам, потому что у нас выходит ближе и быстрее. Деньги — из специального фонда канцелярии, не из бюджета.
— Подготовь записку. К вечеру.
— Уже подготовлено. — Шахт положил перед ним сложенный вдвое лист. Бек развернул, прочитал, расписался. Шахт забрал.
— Что-нибудь ещё?
— Завтра в одиннадцать прошу аудиенции, Ялмар. По никопольскому марганцу — есть план.
— Хорошо.
Шахт ушёл. Дверь закрылась тихо.
Бек допил кофе. Кофе был настоящий — последний привоз из Бразилии через шведские пароходы. Из тех, что в обмен на алюминиевые слитки. Через два месяца не будет и этого.
В половине девятого вышел во двор. «Хорьх» уже стоял, мотор работал. Бойнебург открыл заднюю дверь. Сел.
— В Шпандау.
Поехали через Тиргартен. Тиргартен в августе — это пыль, выгоревшая трава, дорожки, по которым в одну сторону идут женщины с продуктовыми сумками, в другую — старики с собаками. Один из стариков, когда «Хорьх» проехал мимо, поднял шляпу. Бек этого не увидел.
За Тиргартеном начинался Шарлоттенбург. Здесь налёты били чаще. По правую руку тянулся целый квартал, в котором половина домов стояла, а половина была разобрана до второго этажа: рамы пустые, стены закопчённые, в проёмах небо. На заборах висели расписания работ для рабочих команд, наклеенные одно поверх другого.