— Что у тебя, Франц.
— Кривой Рог не остановим. Прорыв уже двенадцать километров. Девятая танковая теряет машины быстрее, чем приходят замены. Я могу обещать ещё трое суток — потом отвод. Линия — Александрия — Долинская.
— Резервы.
— Нет. С севера снимать нельзя, у Полоцка Конев готовится. С запада — Кент висит на волоске, я не имею права ослабить группировку на побережье. Из Франции — три дивизии можно, но они дойдут к двадцать пятому. К двадцать пятому в Кривом Роге будет советский. Сожжём, что сможем.
— Никополь.
— Никополь Хартман эвакуирует. Марганец — около восьмидесяти процентов запасов уже вывезено, остальное взрываем послезавтра. Шахт говорит — потеря на три месяца тяжёлая, дальше — катастрофа.
— Шахт всегда говорит «катастрофа». Понятно. Что ещё?
— Тресков просится на фронт.
— Опять.
— Третий раз за две недели. Он считает, что должен быть там, где гибнут.
— Тресков нужен мне здесь. Передай: пока я канцлер, он начштаба. Когда я перестану быть канцлером — пусть едет куда хочет.
— Передам.
Гальдер постоял ещё минуту, обсуждая мелочи — расход боеприпасов, ремонт мостов, очередную просьбу Антонеску об аудиенции. В четверть четвёртого ушёл.
Бек остался один в кабинете. На столе лежала оперативная карта, на ней отметки за вчерашний и сегодняшний день. Юго-восточный угол — красное, расползающееся. Север — спокойно. Запад — тишина.
Он подошёл к карте. Долго смотрел. Не на карту — на угол стола, где лежал карандаш.
В коридоре, когда выходил, навстречу шёл полковник. Хальдерсбург. Из канцелярских ветеранских — он туда попал по квоте полгода назад, через рекомендацию ветеранского управления, биография без пятна. Бек его знал в лицо.
— Господин канцлер.
— Хальдерсбург.
— Записка к вашему сведению по статистике инвалидных пенсий, господин канцлер. Внести в график?
— Передайте Бойнебургу. Он определит.
— Слушаюсь.
Хальдерсбург отдал честь, прошёл мимо. У него была лёгкая, по-офицерски правильная походка. На левом рукаве чернела траурная лента, неширокая. Бек шёл дальше, к лестнице.
Уже на лестнице Бойнебург, поравнявшись, тихо сказал:
— Не нравится мне этот полковник, господин канцлер.
— Чем?
— Не знаю.
Бек ничего не ответил, спустился ещё на марш.
— Когда поймёшь — скажи, — сказал, не оборачиваясь.
— Слушаюсь.
Вечером пришла третья сводка. Кривой Рог — прорыв шестнадцать километров. Девятая танковая сгорела наполовину. Гальдер начал отвод, как обещал.
Бек прочитал сводку, расписался, отдал Хайнцу. Хайнц принёс ужин — суп, хлеб, чай. Бек сел в кресло у окна, поел. Поставил тарелку на пол рядом с креслом. Через минуту закрыл глаза.
Не дошёл до спальни — три метра.
Хайнц через полчаса вернулся, увидел, не стал будить. Накрыл пледом. Унёс тарелку. Закрыл за собой дверь.
За окном Берлин притих к десяти вечера, как притихал каждый вечер с осени сорок первого. Где-то к северу, в стороне Плётцензее, поднимался слабый дым — тюрьма работала, как и все другие учреждения в этой стране, в три смены. Бек этот дым не видел, потому что спал. Над крышами загорались первые звёзды.
Глава 30
Кривой Рог
Артподготовка началась в четыре часа. Из плавней по краю балки её было слышно так, как слышно товарный поезд за лесом — сначала отдельные удары, потом сплошной гул, в который удары входят как камешки в воду.
Подполковник Тищенко стоял на бруствере наблюдательного пункта, смотрел на тот берег. Тот берег был ещё в темноте, но над ним уже шевелились вспышки — то ярче, то тусклее, как огни на отдалённом аэродроме. Хутор Зелёная Балка горел, как ему и положено гореть при правильно поставленной артподготовке.
— Полчаса по графику, — сказал начштаба батальона капитан Лебедь, не отрываясь от стереотрубы. — Дивизион Гарнаева работает чётко. Третья батарея ушла на корректировку, шестая — на подавление пулемётных точек.
— Кораблёв?
— Готов. Первая рота на исходных, вторая — за ней с разрывом в двести.
— Танкисты?
— На подходе. Майор Сидоренко выйдет на рубеж атаки в четыре двадцать пять. Шесть машин. Топлива по половине бака.
Тищенко кивнул. Из портсигара достал папиросу, сложил ладони лодочкой, прикурил. Дождь шёл четвёртые сутки, не такой, чтобы захлёбываться, но достаточный, чтобы окопы стояли в воде по щиколотку и чтобы шинель к утру весила как полпуда сырого песка. Папиросу пришлось прятать, иначе бы намокла.