Кораблёв был молодой, двадцати двух лет, командовал ротой второй год. Тищенко его взял с госпиталя в апреле сорок третьего — без выбора, потому что предыдущего ротного убило в мартовских боях, а присылать никого не торопились. Кораблёв оказался толковый, неровный, иногда хамоватый, но в бою — не дёргающийся, и это было главное.
В четыре двадцать пять артиллерия перенесла огонь. На том берегу пошёл вал.
— Сидоренко на рубеже.
— Кораблёв, в атаку.
В сером предутреннем свете рота поднялась из плавней. Тищенко смотрел через бинокль. Первая шеренга вошла в воду на пологом южном краю балки — там, где ил по колено, а не по пояс. Шеренга шла молча, почти не наклоняясь, потому что командиры приказали не наклоняться: лишний шаг в воде сейчас опаснее немецкой пули.
Из хутора ударил «эмгач». Тищенко успел увидеть, как трое из первой шеренги упали в воду. Один не поднялся.
— Дот на правом краю. Не подавили.
— Сидоренко!
По цепи передали. Через минуту из плавней слева вышел один «тридцатьчетвёрка». Башня повернулась, ствол опустился, пушка ударила. Дот в правом краю хутора замолчал. Из плавней вышли ещё три танка.
Первая рота поднялась на берег. Открылся короткий огонь с немецкой стороны — из траншеи, из подвала каменного дома, ещё откуда-то выше. Не сильный — артподготовка свою работу сделала. Кораблёв вёл роту через первую линию траншей.
— Тищенко на КП, — доложил по «вызову» помощник. — Из дивизии: какова обстановка?
— Передай: вошли в траншею первой линии. Потерь до взвода. Продолжаем.
— Дивизия требует: к шести взять хутор, к девяти выйти на дорогу Александрия — Долинская.
— Передай: к шести возьмём.
К шести не взяли.
К шести взяли первую линию траншей, две избы на южной окраине и каменный погреб, в котором немцы держали ротный КП и из которого утащили четырнадцать ящиков консервов и шесть мешков муки. Кораблёв был ранен в левое плечо, навылет, но остался в строю. Помкомвзвода Ваганов был убит в избе, только не сразу: лежал в углу с пробитым животом часа полтора, пока его не нашли. Из первой роты дошло до окраины хутора шестьдесят два человека из ста сорока двух.
Тищенко перешёл на ВПУ — выдвинутый пункт управления, метров двести от хутора, в воронке от тяжёлого снаряда. Сидел на ящике из-под мин. Сидоренко сидел рядом, с забинтованной правой рукой: осколок от своего же выстрела рикошетом по броне.
— Что у нас, Игнат.
— Три машины целые, две — без хода, одна — без башни. Башня осталась во дворе у дома номер четыре, я к ней потом схожу, может, что снять можно. Экипажа в той машине — двое сгорели, двоих отправили в санбат, одного на носилках.
— Дойдут?
— Один — нет. У него ноги до колена.
Тищенко закрыл глаза, открыл.
— Дальше что у тебя?
— Топлива на два часа боя. Снарядов — шесть на машину. Если немцы пойдут в контратаку, я смогу отбить одну. Вторую — нет.
— Они пойдут.
— Я знаю.
С севера, со стороны Александрии, по полевому телефону пришёл рассыпавшийся голос — связь шла через два промежуточных пункта и пропадала на каждом третьем слове.
— Тищенко!.. дивизия… приказ… закрепиться…
— Не слышу!
— … закрепиться по линии хутор — высота… сорок… шесть… ждать смены…
Связь оборвалась.
— Лебедь!
— Я.
— Запиши: закрепиться по северной окраине хутора и высоте сорок шесть. Доложить в пятнадцать ноль ноль. Кораблёва ко мне.
Кораблёв пришёл через двадцать минут, держа левую руку прижатой к боку. На шее у него висел немецкий автомат — «шмайссер» взяли в избе у убитого офицера. Тищенко посмотрел на автомат, ничего не сказал.
— Андрей. Закрепляешься по северной окраине. Ваганова — куда?
— В подпол у избы три. Я разрешил, потом перенесём.
— Хорошо. Иди.
Кораблёв ушёл. Тищенко вытащил из планшета карту, посмотрел. Хутор взят. Хутор был ничто — пять домов на холме, между балкой и грунтовой дорогой. Но если по этой дороге к утру выйти не успеют другие — те, кто на левом фланге, — то к завтрашнему вечеру немцы перебросят с севера ту самую Девятую танковую, о которой им рассказали ещё на инструктаже. И тогда хутор будут отдавать обратно.
Тищенко сложил карту, убрал. Прикурил вторую папиросу. Дождь продолжал идти.
Немецкая контратака так и не пошла. Сидоренко правильно догадался — у Девятой танковой топлива было меньше, чем у его шести машин. Уже под вечер пришёл связной из дивизии с приказом продолжать движение на север, и часа через два, когда хутор уже надёжно стоял за их спиной, тридцать четвёртая стрелковая прошла мимо них и ушла на Долинскую.