Бойнебург не ответил.
Бек закрыл глаза ещё раз. Не открыл.
Бойнебург обернулся. Из дверного проёма шёл дым, тонкий, ровный. На пороге, поперёк, лежал человек — нагнутый, лицом вниз, спина разорвана. По крови на полу и по разрезу мундира Бойнебург узнал Шахта. Шахт лежал так, как нагибался — голова под порогом комнаты, ноги в коридоре, рука вытянута вперёд, как будто всё ещё тянется к серому карандашу.
Дальше, в комнате, через дым, виднелось ещё что-то. Бойнебург не пошёл смотреть.
Слева в коридоре — Хальдерсбург. Лежит на спине. Левая рука раскинута, правая прижата к боку. На лице — порез, не сильный. Мундир не разорван. Бойнебург присмотрелся: грудь не двигается. Подполз. Тронул пальцем у сонной артерии. Пульса нет.
С Хальдерсбурга, лежавшего здесь, в боковом коридоре, метров четырнадцать от двери, бомба ни осколком, ни ударной волной достать не могла. И ранения на нём не было такого, чтобы убить.
В правой ладони у него Бойнебург разжал пальцы. На ладони лежала маленькая ампула, стеклянная, треснувшая. Капля жидкости впиталась в манжету.
Дальше по коридору застучали сапоги — наряд караула, проснувшийся через девять секунд после взрыва. Бойнебург услышал их через тонкий звон в правом ухе, и впервые с момента толчка понял, что слух к нему возвращается, и что вместе со слухом возвращается то, что от слуха он отгораживался: гудение огня в комнате, скрип балки потолка, чей-то стон в дальнем углу — кто-то из тех, кто остался в кабинете. Голос был похож на гальдеровский.
— Канцлер жив! — Бойнебург закричал в сторону караула. — Канцлер жив! Врача! И второй наряд — на боковую лестницу, проверить курительную и три ближайших кабинета. Никого не выпускать!
Один из караульных кивнул, побежал. Двое других остались. Бойнебург повернулся к Беку. Бек открыл глаза.
— Бойнебург.
— Я тут.
— Где Тресков.
Бойнебург посмотрел на сапог в коридоре. Шесть метров от Бека. Сапог лежал отдельно от того, что должно было быть ногой.
— Тресков убит, господин канцлер.
Бек закрыл глаза, открыл.
— Шахт.
— Шахт убит. Гальдер ещё дышит. Цигля не знаю. Кейтель ушёл за две секунды до взрыва, я думаю, жив.
Бек кивнул один раз, очень медленно, как делают кивки люди, которые не уверены, что голова к ним вообще принадлежит.
Подошёл караульный с санитаром. Санитар начал с правого плеча Бека. Бойнебург отошёл на шаг, чтобы не мешать.
Стоял в коридоре в штукатурной пыли, в тонком дыме, в той вате, в которой звуки только начинали обратно прорезаться. Через десять минут — он прикинул по своему утреннему расчёту — должен был быть второй кофе у Бека. Бек обычно пил его в перерыве.
Кофе сегодня уже не будет.
Бойнебург повернулся, пошёл к выходу из коридора, на ходу расстёгивая верхнюю пуговицу мундира — она почему-то держала его так, как будто шея распухла. Дошёл до лестницы. Сел на верхнюю ступеньку. Двумя руками взялся за голову, правую тут же отдёрнул. Сидел так минуту. Потом встал — потому что у него ещё была работа.
Хальдерсбург лежал у боковой двери, мёртвый от собственной ампулы. Папка в кабинете была пуста. Кто послал Хальдерсбурга, ещё предстояло узнать. И этого человека — найти.
К двум часам дня Бойнебург начал составлять список адресов, по которым к ночи поедут охранные роты и танки из учебной части в Дёберице.
Глава 32
Потсдам
Бек подписал бумагу левой рукой, потому что правая лежала в гипсе.
Подпись вышла неровной, но узнаваемой. Бумага была короткая, на лазаретном бланке Шарите: «Полковнику Бойнебургу — чрезвычайные полномочия по расследованию и розыску причастных к покушению, до возвращения канцлера к делам. Использовать все средства, включая части Вермахта на территории Берлина и пригородов. Бек.»
Бойнебург сложил бумагу, убрал в верхний карман. На Беке была белая больничная рубашка, поверх неё — наполовину наброшенный халат. Правое плечо в гипсе. Правое ухо забинтовано. Сидел в кресле у окна больничной палаты. Глаза стеклянные от морфина, но мысль работала.
— Бойнебург.
— Да, господин канцлер.
— Хальдерсбург. Один или нет.
— Не один. У него в коридоре была ампула. У того, кто работает один, ампулы не бывает.
— Сколько у нас времени?
— До рассвета.
Бек кивнул. Бойнебург вышел из палаты. У двери — два караульных с автоматами. Он сказал им: «Никого не впускать, никого не выпускать, кроме врача. Если канцлер потребует кого-то лично — звонить мне.» Шёл по коридору быстро, потому что время начало идти на минуты.
В шестнадцать часов на Бендлерштрассе, в кабинете оперативного отдела, Бойнебург собрал шесть человек: двух офицеров охранного батальона, двух из военной полиции, одного из абвера и капитана связи. Положил на стол план Берлина.