— Минуту. Но какую минуту. За эту минуту двигатель должен поднять машину весом, по моим прикидкам, двенадцать-тринадцать тонн на высоту восемьдесят-девяносто километров. И разогнать до скорости около полутора километров в секунду. Это означает тягу не менее двадцати пяти тонн. Наш двигатель даёт восемьсот килограммов.
Цифры повисли в воздухе. Восемьсот килограммов против двадцати пяти тонн. Разница в тридцать раз. Королёв произнёс это ровно, без надрыва, но и без того спокойствия, с каким инженеры излагают данные, которые их не задевают. Данные его задевали. Он не знал, на каком острове сидит немецкий конструктор, не знал его имени и ничего о конструкции немецкой машины, но он знал арифметику, и арифметика говорила, что этот человек решил задачу, которую Королёв ещё не начал решать.
Сталин смотрел не на Королёва. Он смотрел на Глушко. Потому что тяга — это двигатель, а двигатель — это Глушко.
— Валентин Петрович, — сказал он.
Глушко, до этого момента сидевший неподвижно, достал из кармана блокнот, раскрыл на последней странице и положил на колено. Не для того, чтобы читать, а чтобы руки были заняты.
— Товарищ Сталин. Двадцать пять тонн тяги на однокамерном двигателе — это другая физика, чем то, с чем мы работаем. Наш двигатель на изделии двести двенадцать — камера сгорания диаметром двенадцать сантиметров, давление двадцать атмосфер, керосин и азотная кислота. Чтобы дать двадцать пять тонн, нужна камера диаметром не меньше полуметра, давление — двадцать пять, тридцать атмосфер, и окислитель другой, потому что азотная кислота при таких расходах не обеспечит нужной массы окислителя в единицу времени. Нужен жидкий кислород.
— Кислород, — повторил Сталин.
— Жидкий кислород. Температура минус сто восемьдесят три. Хранить нельзя — испаряется. Заправлять — перед стартом, за час-два. Вся инфраструктура: криогенный завод, транспортировка, хранение в дьюарах, заправочные системы. У нас ничего из этого нет.
— Сколько нужно времени? — спросил Сталин.
Глушко посмотрел на него. Потом на Королёва. И в этом взгляде — от Сталина к Королёву и обратно — было то, что между Глушко и Королёвым стояло не первый год и что сейчас, в этом кабинете, должно было прозвучать вслух.
— Это зависит от того, какой путь выбрать, — сказал Глушко. — И здесь мы с Сергеем Павловичем расходимся.
Королёв чуть повернул голову. Медленно, как поворачивают, когда знают, что сейчас будет сказано то, о чём спорили в лаборатории, в столовой, в машине, и что до этой минуты оставалось между двумя людьми, а сейчас выйдет на третьего, чьё слово решает.
— Разойдёмся подробнее, — сказал Сталин.
Глушко закрыл блокнот. Не спрятал, положил на колено обложкой вверх.
— Сергей Павлович считает, что нужно идти к кислороду. Большая камера, жидкий кислород, турбонасосная подача, высокое давление. Путь, которым, по всей видимости, пошли немцы. Это правильный путь. Это путь, который в конечном счёте даст тягу в двадцать пять тонн и больше. Но он длинный. Криогенная инфраструктура — с нуля. Камера диаметром полметра — никто в стране не делал. Турбонасос на двадцать тысяч оборотов — нет стенда для испытаний, нет подшипников нужного класса, нет уплотнений, которые держат жидкий кислород при тридцати атмосферах. Два года. Минимум. Это если всё пойдёт без аварий, а без аварий не пойдёт, потому что камера сгорания на кислороде при первых испытаниях прогорает, и каждый прогар — месяц на анализ, на переделку, на новый стенд.
— А ваш путь, — сказал Сталин.
— Мой путь короче. И хуже. Я предлагаю не одну камеру в двадцать пять тонн, а связку из четырёх камер по шесть-семь тонн. Камера на шесть-семь тонн — это не то, что у нас есть, но это эволюция того, что есть. Диаметр — двадцать пять сантиметров вместо двенадцати. Давление — двадцать пять атмосфер вместо двадцати. Окислитель — азотная кислота, та же, с которой мы работаем с тридцать шестого года. Не кислород. Кислота хуже по энергетике, но она хранится, не испаряется, и заправочная инфраструктура у нас есть.
— Четыре камеры вместо одной, — сказал Сталин. — Это усложняет машину.
— Усложняет. Четыре камеры, четыре комплекта форсунок, четыре системы подачи, синхронизация зажигания. Если одна камера откажет — машина потеряет управление и упадёт. Но каждую из этих четырёх камер я могу начать строить через три месяца, потому что мне не нужен ни криогенный завод, ни новые подшипники, ни уплотнения для кислорода. Мне нужна сталь, которая выдержит азотную кислоту при двадцати пяти атмосферах, и такая сталь есть — на Златоустовском заводе варят марку, которая подходит. Я её проверил.