К двадцати четырём колонна вышла к Айхенвальду с северо-востока, по просёлку через лес. Пехота спешилась за километр от усадьбы. Танки остановились в двухстах метрах, на опушке. Гауптман Шёнхайт, переведённый с Грюневальда, командовал штурмовой ротой. Бойнебург — общим.
Усадьба стояла в подковообразной поляне: главный дом из тёмно-красного кирпича в два этажа, к нему примыкал каменный флигель с одной башней, во дворе — двухэтажная каретная, переделанная под склад и людскую, за каретной — конюшни (давно пустые), за конюшнями — фруктовый сад и забор. Подъезд — с фронта, через ажурные ворота.
Свет горел только в одном окне — на втором этаже главного дома, угол правого крыла. Бойнебург посмотрел в бинокль. Окно было занавешено плотной шторой. За шторой угадывалось движение.
— Они ждут.
Шёнхайт кивнул.
— Сапёры готовы вынести ворота. Танки выдвинуть к воротам или подождать ответа?
— Танки к воротам. Если ответят — пусть отвечают. Я не хочу терять людей на штурме каменного забора в темноте.
Танки тронулись. Прошли двести метров по поляне. На дистанции сорок метров от ворот головной «Pz IV» остановился. Замыкающий встал в пятидесяти, прикрывая фланг.
С каретной ударил MG-42. Бойнебург узнал звук — сорок второй ни с чем не спутаешь, темп выстрелов как у швейной машинки. Очередь длинная — двести патронов в ленте — прошлась по броне головного танка и срикошетировала в темноту. По танковой броне сорок второй не работал, но он работал по пехоте, и пехоту прижал.
— Танк, ответьте, — сказал Бойнебург в полевой телефон.
Командир головного танка — лейтенант Ципфель — ответил по рации без задержки. Башня «Pz IV» развернулась на двадцать градусов вправо, ствол поднялся. Семидесятипятимиллиметровая ОФ ушла в каретную.
Каретная второго этажа сложилась внутрь сама в себя — стена не упала наружу, она просто провалилась в собственный объём, с пылью и красной кирпичной крошкой, без театра. MG-42 замолчал. Внутри что-то горело — затряслись доски, посыпались стропила.
— Вперёд.
Пехота поднялась и пошла. Сапёры взорвали ворота — на двери ажурного литья пластика хватило пол-килограмма. Ворота отлетели внутрь. Рота вошла во двор.
Из главного дома — из того окна, в котором горел свет, — раздались выстрелы. Пистолетные, маузеровские. Ципфель ответил ещё одним фугасом — в угол стены под окном. Кладка не пробилась, но кирпич осыпался, и окно от вибрации осталось без стекла. Стрельба оттуда не повторилась.
Шёнхайт повёл штурмовую группу через парадный вход. Бойнебург — за ним, на втором рывке. Прихожая, лестница на второй этаж, гранатой по двери на втором — никого, пустая комната. Боковая дверь, ещё гранатой — пусто. В третьей комнате — двое в гражданском, поднимают руки, бросают пистолеты. Связали, оставили под охраной.
Подвал.
В подвал вела дубовая дверь с засовом изнутри. Сапёр приладил заряд, выкинули заряд через щель под дверью, отбежали. Взрыв сорвал засов. Дверь распахнулась.
Бойнебург спустился первым, с пистолетом в левой руке — правая в гипсе.
В подвале было прохладно, пахло вином и сырым камнем. Винный погреб. Полки с бутылками вдоль стен, в центре — стол, на столе зажжённая керосиновая лампа. У дальней стены — открытый сейф. Перед сейфом, на каменном полу, лицом вниз — человек. Серый китель полковника Вермахта. Рыцарский крест на ленте, слетевший на пол при падении. В правой руке зажат «вальтер». Под головой растеклась небольшая лужа.
Бойнебург подошёл. Перевернул носком сапога. Эрхард. Лет сорок пять, чёткое лицо, седина на висках. Левый висок целый, правый пробит. Стрелял в себя сам, левой рукой. Левша.
Сейф был открыт. Внутри лежали три записные книжки в чёрных коленкоровых переплётах, аккуратно сложенные одна на другую. Между книжками и стенкой сейфа была вложена пачка машинописных листов, скреплённых металлическим зажимом. Поверх первого листа от руки, чёрными чернилами: «Список — действующий на третье августа». Бойнебург листы пролистал левой рукой, не разворачивая. Десятка два страниц. Имена, адреса, шифры, ремарки на полях карандашом. Положил листы между книжками и убрал всё в свой портфель.