Двадцать пятого октября, к вечеру, всё было готово: изделия на рамах, баки заправлены, автопилоты выставлены на азимут триста двенадцать градусов. Этот азимут Иванцов проверил трижды: ошибка в один градус на ста пятидесяти пяти километрах давала отклонение почти в три километра, а три километра отделяли порт от жилого квартала. Иванцов эту разницу понимал и проверял. Королёв не торопил: торопить баллистика значит промахнуться.
Пуск был назначен на четыре тридцать двадцать шестого октября. Ещё темно, рассвет в шесть. Приказ: до рассвета. Чей приказ, Королёв знал, но двадцати шести людям на острове знать не нужно было, и Королёв не говорил, и никто не спрашивал.
В четыре часа утра он стоял у первой рамы. Туман, ветер с залива, волна бьёт в камни. Глушко подошёл от второй рамы, вытирая руки ветошью, которая тут же пожелтела.
— Все три готовы. Давление, клапаны, автопилоты — всё проверено.
— Готовность.
Двадцать шесть человек заняли позиции: по четверо у каждой рамы, остальные за скалой, в ста метрах. Королёв остался у первой.
— Первое изделие. Зажигание.
Техник повернул рукоятку на пульте: фанерном ящике с тремя тумблерами и одной кнопкой, который Глушко собрал за вечер в палатке. Щелчок. Гул, низкий, нарастающий, и из-под хвоста изделия ударило пламя, жёлтое, с синим основанием, отражатель рамы начал краснеть, гул перешёл в рёв, не похожий ни на артиллерию, ни на авиацию, ни на танк. Новый звук. Первый на этой войне.
— Пуск.
Замки отпустили. Изделие двинулось по раме, набрало скорость и сорвалось с края, и оранжевая точка двигателя ушла в темноту над заливом, через пять секунд растворившись в тумане. Второе ушло через две минуты. Третье ещё через две. В четыре тридцать шесть все три были в воздухе, и на площадке вернулась тишина, и в ней было слышно, как волна бьёт в камни и как ветер гудит в пустых направляющих, которые минуту назад держали тысячу сто килограммов железа и огня, а теперь не держали ничего.
Королёв сел на камень у края площадки. Глушко сел рядом. Иванцов стоял, смотрел на часы: четыре тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять. При средней скорости шестьсот двадцать километров в час первое изделие достигнет цели в четыре сорок два, плюс-минус полторы минуты. Темнота. Туман. Сто пятьдесят пять километров воздуха, через который летели три машины, и каждая держалась на гироскопе и на пятнадцати минутах керосинового огня; если гироскоп сбоил или огонь гас раньше, изделие падало в залив, и на воде оставался только круг пены.
В четыре сорок ничего. В четыре сорок пять ничего. В четыре пятьдесят ничего. Иванцов стоял и смотрел на часы, и пальцы левой руки перебирали пуговицу на кармане, как перебирают чётки. Глушко сидел неподвижно. Королёв смотрел в темноту, хотя смотреть было не на что. Сто пятьдесят пять километров, туман, кривизна земли; отсюда не видно ничего, даже если весь Хельсинки вспыхнет как костёр.
В пять ноль три радист выбежал из палатки связи, подбежал к площадке. В руке у него был листок. Он протянул его Королёву, и Королёв прочитал при свете фонарика, который Иванцов зажёг, прикрывая ладонью.
Перехват. Финская аварийная частота, открытым текстом. «Хельсинки. Взрывы в районе порта. Причал четыре разрушен. Пожар. Взрыв на территории базы Катаянокка. Взрыв в жилом квартале Сёрняйнен. Запрос скорой помощи и пожарных расчётов.»
Три взрыва. Три из трёх.
Глушко встал и вытер руки о штаны. Руки были сухие, но он делал это после каждого пуска, с первых испытаний, и объяснять не собирался.
Королёв сложил листок, убрал в карман куртки и пошёл к палатке: нужно было передать в Москву подтверждение. Радист сидел у рации в наушниках. Королёв продиктовал текст: задание выполнено, три попадания подтверждены перехватом. Радист отстучал и молча снял наушники.
На площадке, у пустых рам, Глушко и Иванцов стояли и курили, и огоньки папирос были единственным светом на всём северо-западном мысу острова Лавенсаари. Туман садился на рамы, капли стекали по направляющим. Изделия, которые четверть часа назад лежали здесь, были уже в Хельсинки, и от них остались воронки, пожар на причале, открытый текст на аварийной частоте. Глушко и Иванцов курили и молчали: говорить было не о чем, а работа была сделана.
В ста пятидесяти пяти километрах к северо-западу, в Хельсинки, в четыре сорок два наблюдатель на посту Катаянокка услышал звук — не самолётный, другой: тоньше, выше, быстрее. Подумать он ничего не успел: между звуком и взрывом прошло двенадцать секунд, а в двенадцать секунд не умещается ничего, кроме поднятой головы.