— Тогда в док номер три. Если он цел.
— Цел, сэр. Не попали.
— Хорошо. Буксир.
— Передам, сэр.
Коллинз повернулся и пошёл обратно к бункеру. Шёл быстро, почти бежал. На полпути остановился, потому что увидел то, что не увидел по дороге к причалу: у здания мастерских, разрушенного четвёртым попаданием, работала спасательная команда. Разбирали обломки руками — кирпич, балки, куски кровли. Из-под обломков вытаскивали людей. Одного вынесли на руках, он был жив, стонал. Другого вынесли на носилках, и он не стонал, и лицо его было накрыто чем-то, и «чем-то» было кителем, снятым с того, кто нёс носилки.
Коллинз не остановился. Пошёл дальше. К бункеру. Доложить Хэддону: «Шеффилд» жив, три градуса, переборки держат, нужен буксир.
В бункере Хэддон говорил по телефону. Коллинз ждал. Хэддон закончил, повернулся.
— «Шеффилд»?
Коллинз доложил.
— Буксир, — сказал Хэддон. — Буксир «Фэйсфул» стоит у пирса шесть. Поднимите экипаж, выведите к «Шеффилду». И ещё: уточните потери. Мне нужна цифра к четырём.
— Есть, сэр.
Коллинз пошёл к пирсу шесть. По дороге — снова набережная, снова оранжевый свет, снова люди, бегущие и стоящие, и зенитная батарея с задранными стволами, и прожектор в пустое небо. Коллинз шёл и думал о Маргарет, которая была в Бате и которая сегодня утром, включив радио, услышит новость, если новость дадут, а если не дадут — узнает от соседей, от почтальона, от кого-нибудь, потому что такие новости не держатся в секрете, и она будет звонить в Портсмут, и телефон не ответит, потому что кабельная трасса перерублена, и она будет звонить ещё и ещё, и не дозвонится, и будет сидеть в Бате с Томми на коленях и ждать.
Он дошёл до пирса шесть. Поднял экипаж буксира — четверо, спали в кубрике, проснулись от взрывов, но не выходили, потому что не было приказа. Теперь был приказ. Буксир «Фэйсфул», триста тонн, два дизеля, капитан — уоррент-офицер Бриггс, шестьдесят лет, который водил буксиры в Портсмутской гавани с тысяча девятьсот двенадцатого года и видел в этой гавани всё, включая «Дредноут» и Гранд Флит, уходивший на Ютланд в шестнадцатом.
— Бриггс. К «Шеффилду». Причал четыре. Буксировка в док три.
— Есть, сэр. Через двадцать минут.
Коллинз вернулся в бункер. Хэддон сидел за столом, на котором лежала карта базы, и на карте красным карандашом были отмечены семь точек — семь попаданий. Хэддон смотрел на карту, и по лицу его ничего прочитать было нельзя, потому что лицо капитана первого ранга, который тридцать лет служит в Королевском флоте и видел Нарвик, Крит и Атлантику, не меняется от семи точек на карте. Но руки, лежавшие на столе по обе стороны карты, были сжаты, и костяшки пальцев побелели.
— Доклад из Портленда, — сказал Хэддон, не поднимая глаз. — Пять ракет. Верфь повреждена. Эсминец «Бедуин» — разломлен в доке. Два из пяти попали в город. Жертвы среди мирного населения.
— Дувр?
— Шесть ракет. Портовые сооружения повреждены. Одна ракета — в замок. Другая — в жилой квартал у порта. Жертвы.
Восемнадцать ракет на три порта. Из них в портовую и военно-морскую инфраструктуру — двенадцать или тринадцать. Остальные — в город, в воду, мимо. Два из трёх попали куда целились. Для оружия, которое летит триста километров и которое нельзя ни увидеть, ни перехватить — это не промах. Это расчёт, холодный и точный, и расчёт этот означал, что где-то на том берегу Ла-Манша кто-то знал координаты топливного хранилища, и сухого дока, и причала, и целился в них, и попал.
Хэддон поднял глаза от карты.
— Коллинз. Который час?
— Два тридцать, сэр.
— Потери?
— Уточняю.
— Уточняйте быстрее. К четырём нужна цифра. Первый Лорд вылетает из Лондона утром. К его прибытию я должен знать: сколько убитых, сколько раненых, какие корабли повреждены, какие доки разрушены, сколько топлива потеряно, и через сколько дней база сможет принять Home Fleet на дозаправку. Последний вопрос — самый важный. Повторяю: самый важный. Потому что если Home Fleet не может заправиться в Портсмуте, он не может войти в Ла-Манш. А если не может войти в Ла-Манш…
Хэддон не закончил. Не потому, что не знал, чем закончить. Потому что то, чем нужно было закончить, не говорят вслух в бункере, где сидит матрос Уолтерс, девятнадцати лет, из Ливерпуля, который записывает каждое слово в журнал.
— Есть, сэр, — сказал Коллинз.
Он вышел из бункера в третий раз за эту ночь. На набережной было людно: пожарные расчёты, санитары, офицеры, матросы, и все двигались в оранжевом свете горящего мазута, и мазут всё ещё горел, и будет гореть ещё сутки, может быть двое, пока не выгорит весь, потому что двадцать тысяч тонн не гаснут от пожарного шланга.