Бек не спал с десяти вечера тридцать первого декабря, когда последний раз посмотрел на часы перед тем, как начать ждать. Ждать он умел — этому научился за тридцать пять лет штабной работы, в которой девять десятых времени уходит на ожидание того, что подготовил, и одна десятая — на подготовку того, чего ожидаешь. Но ожидание этой ночи было другим, потому что то, чего он ожидал, не имело прецедента ни в его карьере, ни в истории Германии, ни, строго говоря, в истории войн вообще: массированный ракетный удар по военно-морской инфраструктуре противника как первый акт десантной операции.
Кабинет был тот же, что и четырнадцать месяцев назад, когда Бек вошёл в него впервые — через четыре часа после выстрела Шлабрендорфа. Стол ореховый, массивный. Кресло, неудобное, сделанное под другого человека. Бюст Бисмарка на каминной полке. Прямоугольник на стене, чуть светлее обоев, — след того портрета, который Бек велел снять и не велел заклеить. Чернильный прибор, которым Бек не пользовался: он писал карандашом, как писал всю жизнь, потому что карандаш можно стереть, а чернила нет, и в этом различии содержалась вся его философия командования.
На столе лежали два телефонных аппарата. Обычный — городской, через коммутатор рейхсканцелярии. И прямой — к Гальдеру, в штаб-квартиру ОКХ в Лётцене, красный, без диска, с одной кнопкой. Красный телефон звонил трижды за ночь.
Первый раз — в час десять минут. Голос Гальдера: «Пуск произведён. Восемнадцать изделий. Три группы: семь на первую цель, пять на вторую, шесть на третью. Время подлёта — от четырёх до семи минут. Доклад о результатах — по мере поступления данных радиоперехвата.» Бек ответил: «Принято,» — и положил трубку, и следующие семь минут сидел в кресле с закрытыми глазами, не потому что устал, а потому что в эти семь минут ракеты летели, и он не мог ни ускорить их, ни замедлить, ни отозвать, и единственное, что оставалось, — ждать, и ждать с закрытыми глазами было легче, чем с открытыми, потому что открытые глаза искали бы на столе то, на что смотреть, а смотреть было не на что, кроме карты и красного телефона.
Второй раз — в час двадцать шесть. Гальдер: «Радиоперехват. Британские открытые частоты. Портсмут передаёт: серия взрывов на территории базы, пожар, характер неизвестен. Портленд передаёт: взрывы в районе верфи. Дувр: взрывы в порту. Все три — в пределах расчётного времени подлёта. Подробности будут.» Бек: «Принято.»
Третий раз — в три часа пятнадцать. Гальдер: «Уточнённые данные. Портсмут: топливное хранилище — полное возгорание по данным перехвата аварийной частоты базы. Повторяю: полное. Слово „все четыре резервуара“ в открытом тексте. Сухой док и причал — повреждены. Крейсер класса „Таун“ — повреждён, крен. Портленд: верфь повреждена, эсминец в доке повреждён. Дувр: портовые сооружения повреждены. Самолёт-разведчик поднимается из Шербура на рассвете для фотоподтверждения.»
Бек поблагодарил — коротко, одним словом, «данке», — и положил трубку.
И вот теперь, в шесть утра, он сидел с третьей чашкой кофе и ждал Гальдера, который должен был приехать из Лётцена. Не приехать — прилететь: Лётцен в Восточной Пруссии, семьсот километров, три часа на «Хейнкеле-111», если ветер попутный. Гальдер вылетел в четыре; к семи будет на Темпельхофе; к половине восьмого — здесь, с фотографиями, с картами, с тем, что Бек от него требовал: не доклад, а решение.
Ожидая, Бек встал и подошёл к карте.
Карта висела не на стене, где всегда висел восточный фронт, а на мольберте, который Кнобельсдорф принёс вчера вечером из картографического отдела. Карта Ла-Манша и южного побережья Англии, масштаб 1:500 000, с глубинами, фарватерами, приливными таблицами, нанесёнными тушью в октябре, когда план начал обретать форму. На карте карандашом — рукой Гальдера, мелким, аккуратным штабным почерком — были обозначены три группы стрелок: из Кале на Дувр, из Булони на Фолкстон, из Гавра на Портсмут. Три направления. Три волны. Одна ночь.
Бек стоял перед картой и смотрел на неё так, как смотрел на карты всю свою жизнь: не как на картинку, а как на уравнение, в котором каждый символ имеет числовое значение, и уравнение либо решается, либо нет, и от того, решается или нет, зависят жизни, которые Бек считал не абстрактно, а поимённо — не все поимённо, это невозможно, но достаточно, чтобы каждая цифра потерь, произнесённая на совещании, была для него не цифрой, а весом.
Тридцать четыре километра. Дувр — Кале. Самый узкий участок. В хорошую погоду с французского берега видно меловые скалы Дувра, белые, как бумага, и в этой белизне было что-то, что на протяжении тысячи лет означало для каждого полководца, стоявшего на этом берегу, одно и то же: туда нельзя.