Учебник кончился. Это он сказал себе ещё в декабре сорок первого, когда Бек сел в рейхсканцелярию и стало ясно, что дальше — terra incognita. С тех пор прошёл год. За этот год Волков понял, что «учебник кончился» — это не катастрофа и не свобода. Это просто другое состояние. Как идти по знакомой улице, которую перестроили: ноги помнят, где был поворот, но поворота больше нет, и нужно смотреть, а не помнить.
Он смотрел.
В час двадцать он дочитал доклад Василевского по южному направлению: семь страниц про Никополь и про то, почему Кирпонос не может взять его в лоб. Кирпонос был прав, Василевский был прав, и сделать с этим было нечего: шесть немецких линий в четырнадцати километрах от марганцевых рудников, и каждую следующую строили пока шли бои за предыдущую. Клейст отступал медленно и правильно, как отступает человек, который знает, что за ним не гонятся, а теснят.
Марганец. Без марганца немецкая стальная промышленность начнёт задыхаться через восемь-девять месяцев. Шахт писал об этом ещё в сентябре. Берия положил перехваченный доклад на стол с пометкой «достоверно». Но девять месяцев — это девять месяцев, а Никополь стоит, и каждая неделя боёв стоит людей, которых у Кирпоноса конечное количество.
Сталин написал на полях: «Ждём зимы. Смотрим на Финляндию». Закрыл папку.
Зима. Маннергейм торговался в Стокгольме четвёртый месяц. Молотов каждую неделю докладывал: «Переговоры продвигаются». Это означало, что они не продвигаются. Волков не торопил. Маннергейм получил аргумент в октябре — три ракеты по Хельсинки, два попадания в военные объекты, одно в жилой квартал. Одиннадцать мирных. Это было жёстко, и Волков это знал, и не мог объяснить никому, почему он всё равно подписал приказ Королёву. Потому что Маннергейм понимал язык фактов, а факты были такие: следующие ракеты прилетят снова, и зенитная батарея их не остановит, и Германия не поможет, потому что у Германии нет ничего, что перехватывает снаряд на скорости шестьсот километров в час.
Финляндия выйдет. Вопрос был только когда и на каких условиях.
Он снял очки и потёр переносицу. Москва жила первым часом нового года. Где-то в городе ещё слышна была далёкая музыка, один раз кто-то засмеялся так громко, что звук прорвался сквозь стекло. Люди встречали год.
Волков подумал: они не знают, каким он будет. И я не знаю. Впервые за семь лет — не знаю.
Это была странная мысль. Не страшная — странная. Как будто снял груз, который нёс так долго, что перестал замечать, и теперь замечал его отсутствие.
Перехват принесли в два часа сорок минут.
Дежурный шифровальщик — молодой, фамилию Сталин не помнил — вошёл быстро, без бега. Положил листок на стол. Вышел. Всё это за двадцать секунд, без слов: правильно, так и надо.
Британские открытые частоты. Час семнадцать по лондонскому времени — три семнадцать здесь. Сталин читал быстро: Портсмут, топливное хранилище, полное возгорание, сухой док, крейсер класса Таун повреждён. Портленд, верфь, эсминец в доке. Дувр, портовые сооружения.
Он перечитал. Не потому что не понял — потому что захотел убедиться.
Три порта. Час семнадцать. Одновременно. Не Лондон — в декабре Бек бил по Лондону, по жилым кварталам, по Вулвичу и Степни, и это был один разговор: террор, давление на гражданское население, Черчилль должен пойти на переговоры. Здесь другое. Здесь — топливо, доки, верфь. Военно-морская инфраструктура южного побережья.
Волков встал и подошёл к карте. Та висела на стене с ноября — южное побережье Англии с глубинами и фарватерами, принесли когда разбирали конвойные маршруты и больше не убирали. Портсмут. Портленд. Дувр. Он провёл по ним пальцем: три точки, равномерно распределённые, не по городам — по узлам. Всё, без чего флот стоит у стенки.
Флот без базы. Это было условие. Условие для чего-то.
Тридцать четыре километра. Дувр — Кале. В той войне, которую Волков помнил, союзники потратили три года и две десантные операции — Африка, Сицилия, — прежде чем решились на Нормандию. Шесть тысяч судов. Первый день — сто пять тысяч человек на берег. Июнь сорок четвёртого. Они готовились три года, имели за спиной американские заводы и полное господство в воздухе, и всё равно в первый день Омаха-бич стала бойней.