Яков чуть повернулся. Это, видимо, он не ожидал тоже.
— Я думал, ты не читал.
— Читал.
Молчание. Другое молчание.
— Как Юля? — спросил Сталин. — Галя?
— В Куйбышеве. Юля в госпитале, в перевязочной. Галя при ней — у госпиталя свой садик для медперсонала. — Яков помолчал. — Письма раз в две недели. Видимся раз в год, если повезёт.
— Что пишет?
— Юля — короткое. Галя — рисунками. Прислала недавно: танк и солнце. Подпись «папе на работу» — Юлина рука. Гале сказали, что её.
— Танк правильный?
Угол рта Якова дрогнул — первое движение лица за весь разговор, на улыбку не похожее, но из той же породы.
— Косой. С двумя башнями.
— Хорошо.
— Раз в год мало, — сказал Сталин.
— Знаю.
— Несправедливо, — сказал Яков. Он не продолжил — слово висело без продолжения, но смысл был понятен.
— Да, — сказал Сталин. — Несправедливо.
Яков повернулся и посмотрел на него с тем выражением, которое Волков не умел читать до конца.
— Тогда отпусти меня, — сказал он тихо. — На фронт. Не на передовую — в действующую часть. Я не буду делать глупостей. Я умею воевать. Ты знаешь, что умею.
Волков молчал.
Умею — это правда. Халхин-Гол был настоящий бой, не учения, и Яков там держался. Но Халхин-Гол это Халхин-Гол, а западный фронт это другое — глубина, масштаб, вероятность попасть в разрыв, когда отступают и не успевают организованно, когда в хаосе теряют людей не потому что враг умнее, а потому что война и хаос это одно. В сорок первом под Витебском было именно так.
— Нет, — сказал Сталин.
Яков встал. Резко, одним движением. Шапка упала с колена, он подобрал её и сжал в руке.
— Хорошо, — сказал он. Голос ровный, только в ровности этой было больше, чем в любом повышении. — Тогда я возвращаюсь в полк.
— Подожди.
— Нет, не буду ждать. — Яков смотрел на него прямо, без точки над плечом. — Ты принял решение. Я принял. Мне нечего здесь больше делать.
— Сядь.
— Зачем?
Волков не нашёл что ответить. Он мог сказать: потому что я хочу поговорить — но Сталин так не говорил.
— Возьми чаю хоть, — сказал Сталин. — С дороги.
Яков посмотрел на него. Секунду. Потом сел — не на стул у окна, на тот, что напротив стола. Положил шапку на колено.
Сталин нажал кнопку звонка. Вошёл адъютант.
— Чаю. И что там есть к чаю.
Адъютант вышел. Яков молчал, смотрел на стол — на папки, на карандаши в стакане, на карту, прикреплённую к стене слева, с красными и синими линиями, которые означали сейчас и которые менялись каждую неделю.
— Под Оршей летом — это твой полк? — спросил Яков неожиданно.
— Там были разные части.
— Я знаю. Читал сводки. У нас в резерве сводки читать разрешают. — В голосе не было иронии — была точность, как у человека, который привык говорить именно то, что думает. — Там работала артиллерия хорошо. Корректировка с островков через Днепр. Шапошников перед смертью об этом писал — я читал приказ.
— Писал. Он придумал.
— Хороший был?
— Да. — Волков не добавил ничего. Про Шапошникова добавлять было нечего — человек, который понимал войну как профессию и никогда не путал профессию с чем-то другим. Умер в кресле в апреле, при разговоре про навесной огонь — в каком-то смысле правильная смерть, хотя Волков не любил думать про правильные смерти. — Хороший.
Принесли чай. Две кружки, хлеб, масло, что-то из варенья в маленькой вазочке. Адъютант поставил и вышел.
Яков взял кружку обеими руками. Руки ещё не отогрелись с дороги. Отпил. Помолчал.
— Я не злюсь, — сказал он. — Точнее, злюсь. Но понимаю. — Пауза. — Это хуже, чем если бы не понимал.
— Да, — согласился Сталин.
— Ты мог бы не объяснять. Просто приказ — и всё. Как всем остальным.
— Мог.
— Но объяснил. — Яков смотрел на варенье в вазочке, не на отца. — Это ты изменился или я теперь по-другому слышу?
Волков не ответил. Этот вопрос был из тех, на которые правда не звучала бы правдой: ты изменился, потому что семь лет назад в твоё тело вошёл другой человек, который из другого века и у которого никогда не было сына, но который каждый раз, когда видит тебя, думает о Заксенхаузене и о том, что сделал всё возможное, чтобы этого не случилось, только сказать об этом нельзя.
— Война меняет, — сказал Сталин.
— Меняет, — согласился Яков. — Я помню, каким ты был, когда я был маленький. Другим. — Не с обидой — с точностью человека, который сравнивает два факта. — Ты тогда не разговаривал. Распоряжался.
— Знаю.
— Теперь иногда разговариваешь.
— Иногда.