Яков отпил ещё чаю. За окном снег усилился — косой, плотный, сосны потемнели. До темноты было ещё несколько часов, но небо уже набрало тот серый цвет, который предшествует сумеркам.
— Три дня отпуска, — сказал Яков. — Куда мне деваться три дня?
— В Куйбышев успеешь?
— Нет. Двое суток туда, двое обратно. Из трёх дней останется ноль. — Яков покачал головой. — Я писал, что не вырвусь. Юля знает.
— Тогда побудь здесь. Комната есть. Или в Москве, если хочешь.
— В Москве — пустая комната. Юлина мать съехала в сорок первом, к сестре.
— Здесь тоже пусто. — Волков поймал себя на этом и добавил: — Но места больше.
Яков посмотрел на него. Что-то в лице изменилось.
— Хорошо, — сказал Яков. — Останусь. На день.
— На два.
— На один.
Это было не сопротивление и не уступка. Это было что-то вроде договора между людьми, которые оба понимают, что говорят сейчас не только про дни.
— На один, — согласился Сталин.
Яков поставил кружку на стол. Взял шапку. Посмотрел на карту на стене — долго, как смотрит артиллерист: не на страну, а на рельеф, на реки, на расстояния.
— Никополь не возьмём в лоб, — сказал он. — Я видел сводки. Клейст держит умно. Нужно обходить с юга, через степь. Там дорог нет — значит, немцы тоже туда не смотрят.
— Знаю.
— Знаешь и молчишь?
— Зима. Степь в январе — не степь, там танки встанут.
— Весной.
— Весной посмотрим.
Яков кивнул. Встал.
— Я пройдусь по территории. Можно?
— Можно.
Он вышел. Дверь закрылась — не хлопнув, просто закрылась.
Волков остался у окна и смотрел, как через минуту Яков вышел на дорожку и пошёл по снегу — медленно, руки в карманах, голова чуть опущена. Не в ту сторону, где ворота. В другую — к соснам.
Он смотрел долго. Потом вернулся к столу, открыл доклад Василевского на той странице, где остановился — Волховское направление, март сорок третьего, предварительный план, — и стал читать.
За окном Яков шёл по снегу между соснами, и следы за ним закрывало новым снегом медленно, как закрывают страницу, которую дочитали.
Глава 9
Сталин перечитал последнее слово. Грузятся.
— Агентура надёжная? — спросил он.
— Три независимых источника, — сказал Берия. — Два французских, один бельгийский. Данные совпадают.
— Сколько у них барж?
— По нашей оценке — сто — сто двадцать. Это всё, что они могли собрать из Голландии, Бельгии, французских каналов. Часть — речные, переоборудованные. Самоходные тяжёлые — двадцать пять, может тридцать.
Волков посмотрел на карту. Та висела здесь с ноября, и за эти недели он смотрел на неё каждый день, как смотрят на задачу, которую ещё не решили. Кале — Дувр. Двадцать миль. Три часа на тихоходных баржах при волнении два балла, четыре при волнении три.
Январь сорок третьего. Ла-Манш в январе.
— Погода? — спросил он.
— Прогноз на четвёртое — пятое: юго-западный ветер, три балла, облачность высокая, видимость средняя. Приемлемо для переправы.
Приемлемо. Не хорошо — приемлемо. Значит, потери будут, но баржи дойдут.
— Авиация? — спросил Сталин.
— Второй воздушный флот переброшен из Италии неделю назад. Кессельринг. Двести с лишним бомбардировщиков, двести истребителей.
— Парашютисты?
— Седьмая парашютная. Штудент. Стоит в Нормандии третий месяц.
Берия произносил всё это ровно, как читают вслух цифры из отчёта.
— Ваша оценка, — сказал Сталин.
Берия помолчал секунду.
— Высадка в ночь с четвёртого на пятое. Парашютный десант ночью — Штудент умеет. Морской — утром пятого. Направление: Кале — Дувр, возможно Булонь — Фолкстон. Гавр — Портсмут маловероятно: слишком долго, сто двадцать километров на тихоходных баржах, перехват вероятен даже без Home Fleet.
— Значит, первые двадцать миль.
— Да.
— Аэродромы у них?
— Биггин-Хилл, Мэнстон, Тангмер. По нашим данным, Кессельринг получил приказ на подавление в ночь со второго на третье. То есть вчера ночью.
Значит, уже сделано. Или делается прямо сейчас.
Волков встал. Подошёл к окну — не к тому, что смотрело на лес, а к боковому, откуда был виден двор и ворота. Темнело. Снег лёг за день плотным слоем, дорожки расчистили, но деревья стояли белые, тяжёлые, как будто им было трудно держать столько снега и они держали из упрямства.
Он думал о Штуденте. В той войне Штудент брал Крит — три дня, четыре тысячи убитых, и всё равно взял, потому что после пятого дня британская оборона начала рассыпаться, а немецкая наступательная воля — нет. Гитлер после Крита запретил крупные парашютные операции: слишком дорого. Бек — не запретил. Бек смотрел на Крит как на опыт, а не как на катастрофу.