За окном рассветало — серое, январское, с низким небом и снегом, который лежал на ветках тяжело, как будто устал лежать. Штудент смотрит с плацдарма — что ещё нужно взять. Черчилль смотрит из Даунинг-стрит — что он скажет парламенту. Гальдер смотрит на карту в Лётцене — что будет через неделю. Бек, возможно, не смотрит никуда — сидит в кресле и ждёт, потому что сделал всё что мог и теперь это не в его руках.
Волков достал листок из нижнего ящика — тот, где было написано «лето-43» в кружочке. Положил перед собой. Посмотрел.
Расчёт, который он делал третьего, не изменился. Только дата стала реальной, а не предполагаемой. Если Черчилль сядет за стол — март. Если будет держаться — позже, но плацдарм выдержит, потому что Home Fleet вернётся не в те порты: Портсмут без топлива, Портленд без дока. Резервов у Бека за плацдармом — двенадцать тысяч, и они прибывают. Черчилль сядет за стол.
Март.
До марта нужно сделать три вещи: Финляндия, Королёв, Курчатов. Список был написан третьего и не изменился. Он добавил четвёртое: Василевский — план летнего наступления, без Никополя в лоб, с фланга, как Яков сказал про степь. Яков не знал, что говорит дельное. Или знал, и потому сказал. Артиллерист — он думал про рельеф.
В семь тридцать пришёл Молотов. Без вызова — вошёл, остановился у двери, посмотрел на стол. На лице было то выражение, которое Волков видел у него редко: не бесстрастность, а что-то вроде перерасчёта. Молотов переосмыслял.
— Высадились, — сказал он.
— Высадились.
— Я думал, не решатся. — Пауза. — Это меняет положение.
— Для нас или для Черчилля?
— Для всех. — Молотов подошёл к столу, сел, не ожидая приглашения. — Черчилль не сможет держаться долго. Парламент не позволит. Если Бек предложит переговоры публично — а он предложит, он именно это и задумал, я теперь понимаю, — Черчилль должен будет ответить. Отказать нельзя. — Ещё пауза. — Нас не позовут.
— Нас не позовут, — согласился Сталин.
— Мир между Германией и Англией без нашего участия — это плохо.
— Плохо. Но ожидаемо. — Волков посмотрел на Молотова. — Вячеслав Михайлович. Что нам нужно сделать до того как они договорятся?
Молотов думал.
— Финляндия, — сказал он наконец. — Пока Бек занят Черчиллем. Маннергейм торгуется, но без Берлина за спиной — а Берлин сейчас занят — у него позиция слабее. Подтолкнуть.
— Я думал о том же. Что ещё?
— Черчилль захочет торговаться с нами. Не сейчас — после переговоров с Беком, когда поймёт, что остался один. — Молотов помолчал. — Нам нужно решить заранее, что мы готовы дать и что хотим взять. Иначе он придёт со своими условиями, и мы будем отвечать, вместо того чтобы предлагать.
Правильно. Молотов думал на два хода вперёд, как и должен думать нарком иностранных дел. Черчилль после мира с Беком будет искать опору. Опора у него только одна: Советский Союз и Соединённые Штаты. Рузвельт в европейскую войну не войдёт, это Черчилль уже знает. Значит, придёт к Сталину. И нужно знать к тому моменту, что сказать.
— Начните готовить позицию, — сказал Сталин. — К концу января. Что мы предлагаем, что просим, что не обсуждается.
— Хорошо. — Молотов встал. Уже у двери остановился. — Американцы что-нибудь скажут?
— Рузвельт промолчит. Ему не нужна европейская война — у него есть Тихий океан.
— А публично?
— Осудит десант. Выразит обеспокоенность. Предложит посредничество. — Волков подумал. — Черчилль посредничество отклонит. Слишком гордый.
Молотов кивнул и вышел.
Волков встал из-за стола и снова подошёл к карте. Той самой — южное побережье Англии, которая висела здесь с ноября. Он смотрел на неё и думал о том, что через несколько дней, когда подтвердятся все данные и станет ясен масштаб плацдарма, эту карту можно будет убрать. Она сделала своё дело: помогла думать о том, что будет.
Теперь это было.
Дувр. Фолкстон. Двадцать — двадцать пять километров немецкого плацдарма на английской земле. Первый раз с тысяча шестьдесят шестого года.
Глава 11
Завод
ЗИС возвращался от Кропоткинского моста, где Сталин полтора часа смотрел на восстановление пристани, разбитой в октябрьский налёт. Дорога к Кремлю шла через переулки. Власик среагировал мгновенно — уже стоял рядом, уже смотрел по сторонам.
— Я зайду, — сказал Сталин.
— Товарищ Сталин, это не запланировано.
— Вижу.
Ворота были незаперты — просто прикрыты. Он толкнул их и вошёл.
Завод был небольшой — один длинный корпус, приземистый, с узкими окнами под потолком, из которых шёл пар. Двор расчищен наполовину: там, где ездили тележки — чисто, у стен — снег нетронутый, с воробьиными следами. Пахло уксусом и чем-то томатным, кисловатым, не неприятным.