У стены стояли ящики — деревянные, плоские, для банок, — штабелем в два человеческих роста. Рядом с ящиками сидел на перевёрнутом ведре мальчишка лет тринадцати и чинил рукавицу, протаскивая нитку через прохудившееся место. Увидел Сталина и Власика — встал, уронил рукавицу, поднял.
— Директор где? — спросил Власик.
— В цеху, — сказал мальчишка. Голос ещё не ломался, но смотрел серьёзно, по-взрослому. — Я провожу.
— Провожай.
У входа в корпус курила женщина лет сорока — в ватнике, в платке, с красными от холода руками. Увидела Сталина и Власика, не узнала сразу, потом узнала — папироса выпала в снег.
Папироса выпала в снег.
— Не надо, — сказал Сталин. — Курите.
Она не закурила.
Цех был длинный, светлый от ламп — окна давали мало, но лампы горели вдоль всего потолка, и в этом свете стояли у конвейеров женщины: молодые, пожилые, одна совсем старуха, в очках с толстыми стёклами, которая укладывала в банки огурцы с такой скоростью и точностью, что смотреть на это было почти гипнотически. Банки шли по ленте — пустые с одного конца, наполненные и закатанные с другого, и между этим и тем — руки, руки, руки.
Шум стоял ровный, непрерывный: лязг металла о металл, шорох ленты, глухой стук банок на стыках конвейера, и поверх всего — гудение мотора где-то в дальнем конце цеха, низкое, как далёкий поезд. В этом шуме разговаривать можно было только если подойти вплотную.
Волков остановился у входа.
Его заметили не сразу. Потом заметили — и прошло по цеху что-то волновое, как когда бросают камень в воду: сначала ближние, потом дальние. Кто-то остановился, кто-то продолжил работать — потому что конвейер не ждёт, и банки шли, и огурцы шли, и если остановиться, то огурцы уедут дальше без крышки.
Старуха в очках не остановилась вообще.
К Сталину подошла женщина — крупная, в белом халате поверх ватника, с блокнотом в руке. Лицо спокойное, только руки держали блокнот чуть крепче чем нужно.
— Директор завода Горелова Зинаида Павловна, — сказала она. — Здравствуйте.
— Здравствуйте. Не останавливайте работу.
— Слушаюсь.
— Что делаете?
— Сейчас — огурец маринованный. С утра шла килька в томате, вторая смена — горошек. — Она помолчала. — Для фронта, в основном. Юго-западное направление. Часть — в госпитали, часть — на распределение.
— Сколько за смену?
— Около двенадцати тысяч банок. Литровая. В декабре план перевыполнили на семь процентов.
— Брак?
— Три десятых процента. В прошлом месяце было полпроцента, разобрались с укупоркой.
— Что за проблема была с укупоркой?
Горелова чуть удивилась вопросу — быстро, почти незаметно.
— Закаточная машина изношена. Валики гнут крышку неровно, и банка не держит герметик. — Она говорила деловито, как говорят про то, что уже решено. — Выточили новые валики на «Серпе и молоте», поставили в ноябре. Держит.
— На «Серпе и молоте» сделали?
— У них токарный цех. Мы им огурцы, они нам валики. — Она сказала это без улыбки, просто как факт. — Иначе ждать бы с завода пришлось до весны.
Волков пошёл вдоль конвейера. Власик двигался следом — чуть сзади, чуть сбоку, как тень, которая умеет думать. Женщины у ленты смотрели вскользь — кто с любопытством, кто застыв.
Посередине цеха конвейер делал угол. Здесь стояли двое: молодая, почти девчонка, передавала наполненные банки пожилой, та ставила крышки и подавала дальше — к закаточной машине. Работали слаженно, без слов, с той точностью совместного движения, которая нарабатывается месяцами. Девчонка покосилась на Сталина — один раз, коротко, — и снова на банки.
У закаточной машины стоял мужчина — единственный в цеху, немолодой, с тёмными руками механика. Машина гудела, он следил за ней без отрыва, изредка трогая что-то на корпусе — так проверяют температуру, привычным касанием. Сталина не заметил или сделал вид.
— Механик? — спросил Волков у Гореловой.
— Фёдор Иванович. С тридцать пятого года. Единственный мужчина на производстве — двое других ушли на фронт в сорок первом.
— Справляется один?
— Справляется. Девочек учит. — Горелова смотрела на механика без сентиментальности. — Говорит: если с ним что случится, чтоб не встали.
Старуха в очках по-прежнему не смотрела. Огурцы шли в банки — один, один, один, поворот, следующая банка.
Волков остановился напротив неё.
— Давно работаете?