Пауза.
— «Третье. Военно-воздушные силы Финляндской Республики упраздняются полностью. Сохраняется только гражданская авиация — пассажирская и почтовая, на самолётах не военного типа. Все существующие военные летательные аппараты — истребители, бомбардировщики, разведчики, учебно-боевые — передаются Союзу ССР в течение трёх месяцев со дня подписания, в исправном состоянии, с экипировкой и боезапасом. Запрещается обучение военных лётчиков и иметь военные аэродромы. Гражданские аэродромы могут использоваться только под контролем смешанной комиссии».
Сундстрём положил лист на столик. Поднял глаза.
— Маршал — солдат, — сказал он. — Это для него самое тяжёлое.
— Знаю, — сказала Коллонтай. — Это и есть смысл.
Молчание. Камин потрескивал. Сундстрёму было пятьдесят два, он принимал ноты от англичан и от немцев, и умел выдерживать любое выражение лица в любой ноте, но сейчас он сидел и думал, и Коллонтай дала ему думать.
— Тридцать тысяч, — сказал он наконец. — Это мало.
— Это лимит.
— У нас государственная граница протяжённостью две тысячи километров. Только пограничная служба — это десять тысяч штатно. Таможня, гарнизоны на островах, охрана объектов — ещё пять. Остаётся пятнадцать на собственно армию. Это даже не дивизия по штатам тридцать девятого года.
— Армия, способная провести наступательные операции, Финляндии больше не понадобится.
— Маршал понимает. Маршал просит — тридцать пять. Это половина того, что есть. Это уже отказ. Тридцать — это ампутация выше колена.
Коллонтай записала на полях своего экземпляра: «35». И ниже: «обоснование: 10 пограничники + 5 таможня и гарнизоны + 20 армия = 35».
— Передам в Москву, — сказала она. — Ответа сегодня не будет. Завтра к полудню.
— Хорошо.
Сундстрём посмотрел на второй пункт. На флот.
— По кораблям возражать не буду, — сказал он. — У нас и сейчас нет ничего тяжелее канонерок. То, что было, мы потеряли в августе. Подводные лодки — три штуки, береговая оборона. Их не жалко, если честно.
— Хорошо.
— По авиации.
— Слушаю.
— По авиации не буду торговаться. — Сундстрём сложил лист пополам — аккуратно, по центру. — Если маршал примет первое — это он сделает потому, что у него нет выбора. Если примет второе — потому, что у него и так почти ничего нет. Третье — единственное, в чём ваше требование совпадает с тем, что Финляндия может вынести. Военной авиации у нас осталось семьдесят машин — частично трофейные русские, частично «Брюстеры» американские, частично «Мерсершмитты» немецкие. Передадим без скандала. Гражданская у нас тоже скромная — четыре самолёта на линии Хельсинки — Тампере и один почтовый.
— Тогда что вас остановило на третьем пункте, господин посланник?
— Не остановило, Александра Михайловна. Я просто прочёл. И понял, что это будет последний пункт, который маршал прочтёт за свою жизнь как командующий.
Коллонтай молчала. Потом сказала:
— Передайте маршалу, что я хорошо помню его в Петербурге в девятьсот пятом. Тогда он был ротмистром кавалергардов. С тех пор прошло тридцать восемь лет. За это время он сделал больше, чем многие сделали за век. Финляндия благодаря ему — это страна. И страной останется. Без армии — но останется.
— Я передам.
— И передайте ещё. Если он подпишет — он не уйдёт. Маршал, который заключил мир для своей страны, останется в её истории как тот, кто её сохранил. А не как тот, кто потерял.
Сундстрём кивнул. Сложил лист с условиями втрое, убрал во внутренний карман. Допил остывший чай. Встал.
У двери — он уже был в шинели, шапку держал в руке — обернулся и сказал последнее:
— Маршал просил передать одно лично. Он подписывает не как главнокомандующий. Он подписывает как Маршал Финляндии. Командующего больше не будет.
Коллонтай кивнула. Не встала — встать без посторонней помощи она уже не могла, а помощи в этой комнате не было, и они оба это понимали. Сундстрём слегка склонил голову и вышел.
Лаамо проводил его до выхода.
Коллонтай осталась одна в малой гостиной. Камин догорал. Часы на каминной полке показывали девять двадцать. Она сидела неподвижно минут пять, может семь, потом нажала кнопку звонка — большую, специально установленную, чтобы можно было дотянуться правой.
Лаамо вошёл.
— Шифровку, — сказала Коллонтай. — Записывайте.