Лаамо сел к столику, открыл блокнот.
— «Москва. Молотову. Лично. Сундстрём принял пять московских принципов в основе. По дополнительным условиям: согласие по флоту, согласие по авиации, торг по армии. Финская сторона просит тридцать пять тысяч с обоснованием: пограничная служба, таможня, охрана островов, армейский остаток. Категория торга — деловая, не принципиальная. Маршал готов подписать. Прошу указаний к двенадцати ноль-ноль завтра. Коллонтай».
— Записал.
— Шифруйте и передавайте сейчас. Связь работает?
— Работает, Александра Михайловна.
— Передавайте.
Лаамо вышел.
Коллонтай осталась смотреть в догорающий камин. Сундстрём сейчас спускается по лестнице на улицу, садится в автомобиль, направляется к финской миссии — и не знает, что Москва была готова отдать тридцать пять с самого начала. Цифра «тридцать» в инструкции была поставлена нарочно: чтобы Сундстрёму было что выторговать, чтобы он мог приехать в финскую миссию с ощущением, что отвоевал хотя бы один пункт. Чтобы маршалу было что сказать своему правительству — «уступили».
Сорок лет назад она думала, что дипломатия — это правда. Сейчас не думала.
Левая рука лежала на колене, чужая, тяжёлая. Коллонтай посмотрела на неё. Подумала: завтра, вероятно, нужно будет провести второй раунд. Сундстрём приедет к полудню. Молотов даст указания — Коллонтай не сомневалась, что даст согласие на тридцать пять. Через две-три недели можно подписывать перемирие — в этой же комнате, у этого же камина, потому что в зал с портретом Ленина никто из них не пойдёт.
Часы пробили десять.
В семь двадцать две утра Молотов вошёл в кабинет Сталина с расшифрованной шифровкой из Стокгольма в руке. Сталин читал. Молча. Дочитав, положил листок на стол перед собой и посмотрел на Молотова.
— Тридцать пять, — сказал Молотов. — Они хотят тридцать пять.
— Дайте тридцать три.
— Иосиф Виссарионович. Мы и тридцать пять считали приемлемым.
— Тридцать три, — сказал Сталин. — Пусть думают, что выторговали ещё три.
Молотов кивнул. Это была старая игра, в которой Сталин делал свои ходы быстро и без объяснений — но Молотов знал, что эти ходы рассчитаны на тех, кто на другой стороне стола. Маршалу нужно было что-то унести своим. Тридцать пять — мало. Тридцать три — это три, которые они смогут показать в Хельсинки как победу.
— Хорошо, — сказал Молотов. — Передам Коллонтай к полудню.
— И ещё. — Сталин взял карандаш, написал на полях шифровки одну строку и подвинул листок к Молотову. — Это добавьте к ответу.
Молотов прочёл. Поднял глаза.
— Это нужно?
— Это нужно.
Молотов сложил листок, убрал во внутренний карман и вышел.
Сталин остался один. Подвинул к себе папку с приоритетами — ту, которую он держал в нижнем ящике с третьего января, — и развернул. Первая строчка: «Финляндия — закрыть до конца января».
Не вычеркнул. Провёл по строке карандашом — едва заметную линию: первая часть пути пройдена, не более. Подписание — впереди. Передача авиации — впереди. Контрольная комиссия в Хельсинки — впереди.
Но самое тяжёлое — согласие маршала — было получено.
Волков посмотрел на часы. Восемь ноль две. До совещания со Ставкой — пятьдесят восемь минут. Он закрыл папку, убрал её обратно в ящик и взял из стопки слева следующую — Василевский по Двинскому направлению, шесть страниц. Открыл.
За окном начинался день — белый, январский, с низким небом и снегом, который лежал на ветках тяжело и спокойно, не собираясь падать.
Глава 14
Зимняя позиция
Землянка третьего взвода стояла на северном скате высотки тридцать четыре с половиной, в двух километрах от первой линии немецких траншей и в восьмистах метрах от своих. Землянку построили в октябре, когда мёрзлая земля ещё бралась лопатой, и с тех пор обживали. Накат — три ряда брёвен, перекрытых лапником и засыпанных снегом. Печка — буржуйка из бочки от мазута, выгнутой ломом. Труба — самоварная, выведенная сквозь накат и обмотанная сверху тряпкой против искр. По уставу землянка должна была быть на восемь человек, держала десять; нары двухъярусные, лапник свежий, его меняли раз в неделю.
Сёмин проснулся первым. Не по будильнику — будильника не было, — а потому, что Лопатин уходил на смену в шесть, и Сёмин всегда просыпался от того, как Лопатин начинает шевелиться на верхних нарах. Лопатин шевелился медленно: рука после ранения сжималась плохо, и каждое утро он минут пять сидел на краю нар, разгибая и сгибая пальцы — раз, два, три, до десяти, потом обратно. Молча.