Сёмин помнил.
Прохоров погиб тридцатого июля у второй траншеи. Бережной видел — сам не успел отвернуться. Пуля в шею, сразу. Похоронен в братской могиле у безымянной высоты, на которой и брали ту вторую траншею. Над могилой к сентябрю поставили деревянную пирамидку со звездой — Бережной рассказывал, как ставили.
Мать Прохорова получила похоронку — Сёмин думал, что в сентябре. Бережной тогда отправил с местной полевой почтой обычное письмо, как пишут родственникам: «погиб при исполнении, без мучений». От матери Прохорова ответ пришёл в октябре — на полевую почту батальона, на имя Сёмина. Видимо, она нашла его адрес где-то в письмах сына. Письмо было короткое, на тетрадной странице:
«Уважаемый Алексей Николаевич. Сын мой Гриша мне писал о вас. Что в плену вы делили с ним сухарь, и что вы человек хороший. Если у вас есть что мне написать про Гришу — буду благодарна. И ещё, простите — у меня от Гриши осталось мало вещей. Если вы что помните — расскажите, я запишу. Анна Прохорова, Калужская область, посёлок Полотняный Завод, дом семнадцать.»
Сёмин не ответил.
Не потому, что не знал, что писать — он знал. Прохоров под Сусанино в июне, на маршевой роте, отдал ему треть своего пайка, потому что Сёмин после плена был ещё слабый, и Прохоров это видел. Прохоров на стрельбах подсказывал, как держать карабин, потому что у Сёмина рука после Хаммельбурга дрожала. Прохоров в эшелоне сидел напротив и рассказывал про Полотняный Завод — про реку, про церковь, про то, как зимой ловил рыбу со льда вместе с отцом.
Сёмин знал все эти вещи. Их хватило бы на четыре страницы.
Но он не ответил.
Он не знал, как написать матери, что её сын делил с ним сухарь. Потому что разделить сухарь — это не геройство, это просто разделить сухарь. Это обычно. Сёмин не хотел писать матери Прохорова обычное. Мать ждала чего-то большего. А большего у Сёмина не было.
Письмо матери Прохорова лежало в полевой сумке, во внутреннем отделении, рядом с письмом от самого Прохорова. Два письма, одно поверх другого. Иногда Сёмин его доставал и читал.
— Час, — сказал Касатонов.
Сёмин поднял голову. Луна сместилась на пол-неба. Снег скрипел под валенками, когда переминались.
— Час, — повторил Касатонов. — Скоро смена.
Сёмин кивнул.
Утром сводка по батальону пришла в восемь. Принёс Краснов — другой Краснов, политрук с язвой, не годен в строй, — и зачитал, как всегда, на построении в коридоре землянки.
— Третьего числа в полосе соседнего полка взвод старшего лейтенанта Касьянова отбил действия немецкой разведгруппы численностью пять человек. Двое наших убиты, четверо немцев убиты, один взят в плен. Пленный — рядовой Хайнц Беме, восемнадцать лет, призван в октябре сорок второго, в роте с декабря. На допросе показал: в его роте семьдесят два процента состава за зиму обновилось — болезни, обморожения, потери от наших снайперов. Питание плохое. Зимняя экипировка недостаточная. Подкреплений с запада не приходит — переброшены, по слухам, на западное направление.
На западное — это в Англию, понял Сёмин.
— Беме передан в штаб дивизии для дальнейшего допроса. Сводка по нашему батальону: потерь нет, обмороженных двое, простудой — четверо. Норма хлеба прежняя, семьсот граммов.
Краснов сложил листок, убрал в полевую сумку.
— Вопросы?
Вопросов не было.
Сёмин шёл обратно к своей нише — ему была разводка на восемь сорок, идти двести метров по траншее, — и думал про Хайнца Беме. Восемнадцать лет. Призван в октябре. В роте с декабря. То есть месяц всего. Семьдесят два процента в его роте за зиму обновилось — это значит, что из ста человек, которые стояли против них в декабре, осталось двадцать восемь к январю. Остальных немцев, которые сейчас стояли против Сёмина, два месяца назад здесь не было. Они приехали из Германии, кто из Лейпцига, кто из Дрездена, кто из Любека, и Хайнц Беме из Гамбурга — рассказал ему политрук, — и они мёрзли в январе, и болели, и им было плохо.
И Сёмину от этой правды должно было быть легче — у врага тяжелее, а это всегда легче нам. Так его учили в Сусанино, и так писали в газетах, и так говорил политрук на собраниях.
Но Сёмину не было легче.
Он подумал о Хайнце Беме — восемнадцатилетнем, которого месяц назад привезли в Россию, и которого четвёртого января ночью взяли в плен, и которого сейчас допрашивает кто-то в штабе дивизии. Хайнц Беме, наверное, был испуган. Хайнц Беме, наверное, рассказывал всё, что знает, и в этом всём было немного — он был в роте всего месяц. Хайнц Беме думал, наверное, о своей матери, которая его проводила в октябре в Гамбурге, и которая получит от него последнее письмо, и потом письма перестанут приходить, и она будет ждать.