— Русские ударят по Никополю зимой. Когда грунт промёрзнет, ориентировочно январь. У Кирпоноса четыре армии, из них две свежие — только что воевали у Мелитополя, но пополнены и отдохнут за два месяца. Плюс танки: по нашим данным, сто восемьдесят — двести машин на западном берегу Днепра, в районе Мелитополя. Снабжение налажено, железная дорога Запорожье — Мелитополь восстанавливается.
— Чем держим.
— Три пехотные дивизии. Одна танковая — сорок два танка. Укрепления: траншеи, минные поля, артиллерийские позиции на высотах вдоль Днепра. Строили с января. Крепкие.
— Хватит?
Гальдер посмотрел на Бека. И Бек увидел в его глазах то, что видел в последние месяцы всё чаще: не страх, не усталость, а арифметику. Гальдер не чувствовал — он считал; счёт не сходился, и он не делал вид, что сходится.
— Если Кирпонос ударит тем, что есть сейчас, — хватит. Три дивизии и танковая на подготовленных позициях удержат четыре армии, если те не получат подкрепления. Но если финны подпишут мир — а они подпишут, Маннергейм тянет, но не бесконечно, — русские снимут с Карельского фронта пятнадцать-двадцать дивизий. Через месяц после подписания эти дивизии будут на юге. И тогда — не хватит.
Тишина. Бек смотрел на карту. Гальдер смотрел на Бека.
— Снять дивизии с центрального участка?
— Рокоссовский ждёт именно этого. Если я сниму две дивизии из-под Орши — Рокоссовский ударит в течение недели. Он готов, у него всё на месте, и он ждёт ошибки. Я не могу ему эту ошибку подарить.
— Резервы?
— Исчерпаны. Всё, что было, — распределено. Из Франции я забрал четыре дивизии ещё летом. В Норвегии стоят три, но снять их нельзя — если финны выйдут, норвежское побережье останется без прикрытия. Пополнение — мобилизация двадцать третьего года рождения, девятнадцатилетние, будут готовы к марту. К марту — поздно.
Бек молчал. Не оттого, что не знал, что сказать: знал, и говорить это не хотелось. Уравнение не решалось. Никополь нужно держать: без марганца танковая промышленность встанет через восемь месяцев. Перебрасывать войска неоткуда: каждый участок фронта оголён до предела. Финны уйдут, и русские получат пятнадцать дивизий, которых у Гальдера нет и не будет. Ракеты, которые нечем перехватить, летают всё дальше, и следующая серия может прийти не в Хельсинки, а в Кёнигсберг, а жители Кёнигсберга, в отличие от жителей Хельсинки, немцы, и объяснять им, что ПВО бессильна, придётся ему лично: он рейхсканцлер, и всё, что падает на немецкие города, падает на его стол.
— Франц. Сколько времени у нас есть.
— До весны. Никополь продержится зиму, если финны не подпишут до января. Если подпишут — до марта, может быть, до апреля. Потом — русские будут слишком сильны на юге, и Никополь станет тем, чем стал Крым: позицией, которую дешевле оставить, чем защищать.
— А после Никополя?
Гальдер не ответил сразу. Поднялся и прошёл к карте. Провёл пальцем от Никополя на запад, к Кривому Рогу, дальше к Кировограду, к Умани, к Виннице, к Проскурову. Линия шла на запад, и каждый город на ней был ближе к границе Рейха, и в конце её, далеко, за Карпатами, была Венгрия, а за Венгрией Австрия.
— После Никополя будет Кривой Рог, — сказал Гальдер. — Потом Кировоград. Потом мы отойдём к Бугу. Потом к Днестру. Каждый рубеж — это время, полгода, год. Каждый отход — потери, но не катастрофа, если делать правильно. Армия цела. Промышленность работает, пока есть сырьё. Вопрос: сколько рубежей мы готовы сдать, и что получим взамен.
— Что можно получить.
— Время. И надежду на то, что русские выдохнутся, или что политическая ситуация изменится, или что наши учёные дадут что-то, чего у русских нет. Я солдат, герр рейхсканцлер. Я могу держать фронт. Выиграть войну — не могу. Это должен сделать кто-то другой.
Гальдер свернул карту. Кивнул. Вышел.
Бек остался один в кабинете, который за одиннадцать месяцев так и не стал его кабинетом. Прямоугольник на стене, чернильный прибор, неудобное кресло. Три прочитанных документа на столе и один непрочитанный.
Четвёртый документ лежал в отдельном конверте, запечатанном красным сургучом, без обратного адреса, доставленном вчера вечером через бернского посредника, не Циммермана, а другого, которого Бек не знал и знать не хотел. Конверт пришёл дипломатической почтой, со штампом британского посольства в Берне, и внутри, по словам посредника, было личное послание от человека, чьё имя посредник не назвал, но которое Бек знал: в Берне через дипломатическую почту с сургучной печатью пишет один человек, и живёт он на Даунинг-стрит, десять.