Майский продолжал молчать. CV-7 — тот сантиметровый радар, ради сведений о котором товарищ Иоффе в декабре написал записку в Кремль. Устройство, меняющее всю войну в воздухе и на море. Криппс предлагал его в обмен на немецкие ракетные обломки.
— Это решение кабинета? — спросил Майский.
— Это решение пяти человек. Премьер в эти пять не входит. Имена я предпочёл бы не называть. Скажу только: министр иностранных дел, лорд-канцлер, два постоянных заместителя и я.
— Без премьера это решение не имеет силы.
— Без премьера это решение имеет ту силу, которая выходит из логики момента. Если из Сассекса фронт двинется к Лондону — премьер уступит. Если уступит — будет поздно для CV-7, потому что наш больший вопрос будет уже не радар, а перемирие. Перемирие на условиях Бека для нас означает потерю независимости в течение пяти лет. Этого никто из пяти не хочет.
— И поэтому пятеро решили без премьера.
— Поэтому пятеро решили говорить с вами, господин посол. Без записи, без последствий, в моём доме в Хампстеде.
Майский смотрел в графин. Вода в нём была старой, видимо из водопровода. Криппс воду не покупал.
— Я доложу в Москву, — сказал Майский. — Решений никаких сегодня я предложить не могу.
— И я ничего иного не жду, — сказал Криппс. — Прошу только: доложите быстро. И в чистом виде.
— В чистом виде — то есть?
— Без дипломатических округлений. Москва должна понять, что мы говорим о двадцати днях, не о двух месяцах.
Майский кивнул.
Криппс встал, подошёл к каминной полке, взял с неё свёрнутый лист и положил перед Майским.
— Это перечень того, что нас интересует по немецкому образцу. Двенадцать пунктов. На английском. Не зашифровано. Если в Москве сочтут возможным — мы готовы получить ответ в Стокгольме через мадам Коллонтай, у которой, как мы понимаем, и без того сейчас идёт активная работа.
Упоминание Коллонтай было игрой. Криппс показывал, что знает. Не угрожал — показывал.
— Понял, — сказал Майский.
Криппс налил себе воды. Майский не пил.
— Господин министр, — сказал Майский. — Один вопрос для вашей собственной памяти. Тот случай в Москве в декабре сорок первого, когда мы сидели у Сталина шесть часов. О чём вы тогда подумали в конце?
Криппс улыбнулся едва заметно, не разжимая губ.
— Я подумал, что у этого человека есть терпение, какого у нас в Англии нет ни у одного политика. Он умеет ждать, пока другие совершат ошибку. А потом не злорадствует. Это редкая черта.
— Я передам ему эти слова.
— Передайте.
Майский встал, поклонился, вышел в прихожую. Шофёр посольской машины ждал у тротуара. На улице падал мелкий январский снег, необычный для Лондона: сразу таял на асфальте, но держался на крышах.
Майский сел в машину, положил свёрнутый лист с двенадцатью пунктами во внутренний карман пиджака, рядом с серебряными часами с гравировкой «1922, Генуя».
— На Кенсингтон-Палас-Гарденс, — сказал он шофёру. — Прямо.
В посольстве он спустился в подвал, где работал шифровальщик Лебедев. До утра передавать было нельзя — связь ночью прерывалась на профилактику. Шифровка ушла шестнадцатого января в шесть утра по лондонскому, в девять по московскому.
Сталин читал её в одиннадцать утра. Шесть страниц на тонкой папиросной бумаге, машинопись с двойным интервалом. Поскрёбышев положил их на стол вместе с переводом криппсова перечня: двенадцать пунктов на отдельном листе.
Сталин читал не подчёркивая. На второй странице один раз остановился, перечитал абзац о CV-7. Шёл дальше.
На пятой странице — «Криппс упомянул товарища Коллонтай как канал передачи ответа из Стокгольма» — карандаш всё-таки взял. Поставил точку слева, на полях, маленькую.
Дочитал. Положил листы стопкой. Нажал кнопку.
— Молотова.
Молотов вошёл через четыре минуты. Был в соседнем кабинете, заканчивал разговор по селектору.
— Читали?
— Только что. Лебедев передал копию через посольскую связь, я её получил в десять.
— Что думаете?
Молотов сел напротив. Снял пенсне, протёр. Надел обратно.
— Британцы предлагают обмен, который для них сейчас выгоднее, чем для нас. Сантиметровый радар у них уже устаревает: в начале сорок четвёртого они должны выпустить шестисантиметровый, по нашим источникам. То есть нам они отдают то, от чего сами собираются отказываться через полгода. А просят за это то, что у нас единственно работающее по немецким ракетам. Это, по сути, продажа старого автомобиля за рабочий двигатель.
— Это с одной стороны.