Бек смотрел на конверт. Не открывал. Не оттого, что не хотел: он знал, что как только вскроет конверт, прочитает написанное и ответит или не ответит, он перейдёт черту, за которой нет обратной дороги. Одно дело — воевать с Россией, отступая, теряя территорию, сохраняя армию. Другое — говорить с Черчиллем за спиной у Москвы. Первое — война. Второе — политика, и политика другого сорта, чем та, которой Бек занимался одиннадцать месяцев.
Он положил конверт в верхний ящик стола. Запер на ключ. Ключ убрал в карман кителя.
За окном Берлин жил обычной ноябрьской жизнью: трамваи, автомобили, люди в пальто, которые шли на работу и не знали ни о том, что лежит в ящике стола их рейхсканцлера, ни о том, что конверт с красным сургучом может значить для них больше, чем все танки Гальдера и все ракеты Королёва. Они шли, утро было серое, деревья на Вильгельмштрассе стояли голые: ноябрь, листья опали, зима ещё не началась, но уже чувствовалась.
Бек сидел за столом. Ключ в кармане кителя, четыре документа на столе, три прочитанных, один запертый. Карта Гальдера свёрнута и унесена. Линия фронта сжимается. Ракеты летают всё дальше. Финны торгуются, но не бесконечно. Румыны нервничают. Промышленность просит марганец, которого всё меньше. Армия просит дивизий, которых нет. И в ящике стола лежит конверт от человека, который одиннадцать месяцев молчал, а теперь заговорил.
Тресков заглянул в дверь.
— Герр рейхсканцлер, в десять тридцать — совещание с Шахтом по углю. В двенадцать — Дёниц, подводные лодки. В два — Мильх, производство истребителей. Перенести что-нибудь?
— Нет, — сказал Бек. — Всё по расписанию.
Тресков кивнул и закрыл дверь. Бек посмотрел на закрытую дверь, потом на ящик стола, в котором лежал конверт. Потом открыл папку с повесткой угольного совещания и начал читать.
Глава 3
Телеграмма
Шифровка из Лондона пришла семнадцатого декабря в шесть утра. Дежурный шифровальщик расшифровал, перечитал, и то, что он прочитал, заставило его снять трубку и позвонить Молотову на квартиру, хотя звонить наркому в шесть утра без прямого распоряжения не полагалось. Молотов выслушал, не переспрашивая, положил трубку и позвонил в Кунцево.
В семь тридцать Сталин сидел за столом в кабинете на втором этаже ближней дачи и читал.
Нота Форин-офис, вручённая послу Майскому накануне, в четыре тридцать пополудни по лондонскому времени. Текст был разделён на две части, и первая часть содержала факты, изложенные с той сухой точностью, с какой англичане излагают вещи, от которых им больно: двенадцатого декабря Лондон подвергся ракетному обстрелу, четырнадцать снарядов упали на восточные районы города — Вулвич, Гринвич, Степни, Бермондси, Поплар. Свыше ста зданий разрушено или повреждено, двести тридцать один человек погиб, более шестисот ранены. Ни один снаряд не был обнаружен средствами противовоздушной обороны до момента взрыва. Тип снаряда определён как баллистический, дальность полёта оценивается свыше трёхсот километров, скорость значительно превышает звуковую, боевая часть — около тысячи килограммов.
Вторая часть была обвинением, и обвинение было сформулировано с той осторожной наглостью, которая отличает британскую дипломатическую ноту от любой другой: не утверждение, а вопрос, но вопрос, в котором ответ уже содержится.
Правительство Его Величества обращало внимание на то, что двадцать шестого октября советские вооружённые силы применили крылатые ракеты по Хельсинки. Одновременное появление ракетного оружия у двух воюющих сторон могло свидетельствовать — так было написано, «могло свидетельствовать», не «свидетельствует», разница в одном слове, за которым стояли двести лет дипломатической школы, — о прямом или косвенном обмене военными технологиями между Советским Союзом и Германией. Правительство Его Величества просило незамедлительных разъяснений.
Сталин положил листок на стол. Прочитал вторую часть ещё раз, медленнее. Потом встал, и встал не для того, чтобы подойти к окну или к карте, а просто потому что тело потребовало движения, какого требует, когда прочитанное не укладывается с первого раза. Постоял. Сел обратно.
Восемнадцать месяцев войны. Три миллиона человек на фронте. Мга, Смоленск, Мелитополь, Кременчуг, Запорожье — двадцать месяцев крови, грязи, железа, потерь, которые он считал каждое утро и от которых каждое утро становилось тяжелее предыдущего. И Лондон, союзный Лондон, тот самый Лондон, с которым в марте подписали соглашение о координации, и с которым в апреле согласовывали ответ Беку, и которому в июле копию каждого решения отправляли курьерской почтой, — этот Лондон обвинял его в сговоре с немцами. С теми самыми немцами, которые пять дней назад положили двести тридцать одного лондонского жителя. С теми самыми немцами, с которыми Кирпонос в эту минуту дрался за каждый километр от Запорожья до Молочной.