Старший лейтенант Соколов, начштаба дивизиона, спустился следом, на ходу приматывая белой ниткой очки, у которых снова отошла перемычка. Купить новые в Карелии было негде, а в Москве на пересадке не успел.
— Капитан. Разгрузка по плану?
— По плану. Четыре часа на платформы, два на теплушки. К двенадцати свернуть на колею пятую. К двадцати четырём всё в полевом парке у западного выхода.
— Я уже распорядился. Третья батарея заступила в разгрузку первой — Кириллов первый.
— Хорошо.
Соколов кивнул и пошёл вдоль состава. Под брезентом на пятой платформе угадывался ствол гаубицы М-30, и Яков знал каждую из своих двенадцати штук поимённо, по заводскому номеру, по особенностям отката, по тому, как ходит затвор в холода. Дивизион получил их в Петрозаводске в первой декаде февраля — выкатили со склада, передали комплектно, с боезапасом на три боя. На второй день после получения дивизион уже грузили в эшелон.
Из теплушек выходили медленно — одиннадцать суток в одном вагоне приучили людей к движению боком, по плечам, и на твёрдой земле ноги слушались хуже, чем в качающемся составе. Третья батарея — её Яков знал лучше, потому что командир, лейтенант Кириллов, был у него с октября прошлого года, ещё в Воронеже, и Яков перевёл его с собой в новый дивизион, не спрашивая, — выгрузилась первая. Расчёты пошли вдоль платформ, по двое — наводчик и заряжающий, заряжающий и подносчик, — снимать брезент, готовить орудия к ходу.
У Кириллова расчёты были натренированы. Через четверть часа после открытия первой платформы первая гаубица стояла на колёсах, со станиной свёрнутой, и сержант Хоменко, мехтяга, подгонял к ней «Сталинца», который пришёл со станционного депо по запросу, поданному ещё из Бологое.
Яков прошёл вдоль состава. У шестой теплушки стоял старшина Бородин и считал бойцов, выходящих по очереди — каждого хлопал по плечу, не из ласки, а по привычке считать руками, как считают мешки на складе. Яков остановился.
— Старшина.
— Товарищ капитан.
— Все?
— Двое в санчасти. Лагойда — с температурой третий день, Зозуля — у того ангина. В Москве не успели сдать, везли в санитарном углу. Сейчас несём в станционную фельдшерскую.
— Доложите потом.
— Есть.
Бородин был единственный из тех ста двадцати человек под Воронежем, которых Яков знал по именам с мая прошлого года. Когда забирал его в Петрозаводск через прямой запрос, Бородин сказал: «Куда вы — туда и я», и это была формальная фраза, но Яков знал, что в ней — три года совместной службы, и в этих трёх годах было больше, чем во многих формальных фразах.
Чуть дальше у седьмой теплушки шёл политрук дивизиона, старший лейтенант Грачёв — тот, которого Якову прислали в Петрозаводске вместе с дивизионом без права отказа и которого Яков ещё не понимал. Грачёв стоял с блокнотом и записывал номера прибывших, фамилии и что-то ещё, что Яков рассмотреть из-за спины не мог. Обернулся, увидел Якова.
— Товарищ капитан. По спискам всё совпадает. Триста восемьдесят семь человек, не считая двоих в санчасти. Орудий двенадцать. Тягачей четыре. Полуторок шесть. Тыловое имущество по описи.
— Хорошо.
Грачёв сделал пометку в блокноте, не отрывая взгляда от страницы.
— Когда движение?
— Через сутки. Двадцать первого, к ночи.
Грачёв кивнул и пошёл дальше вдоль состава. У Якова с ним было одно невысказанное условие: Грачёв не лезет в боевую часть командования, Яков не лезет в политработу. Условие никем не было сформулировано, но оба его соблюдали с первого совещания в Петрозаводске. Яков был сын Сталина — это не нужно было обсуждать, и Грачёв этого не обсуждал. Грачёв был политрук — Яков и этого не трогал. Они работали в одном дивизионе и были вежливы друг к другу, как бывают вежливы попутчики в одном купе, которые не знают друг о друге ничего, кроме того, что доехать им нужно до одной станции.
В девять часов утра к составу подошёл капитан с папкой — представитель штаба 6-й гвардейской армии, фамилия Маркин, в новой шинели и в сапогах, не отчищенных от дороги. Он представился Якову, передал пакет, проверил расписку и встал у борта первой платформы, ожидая.